Олана толкнула его в бок:
— Весело с тобой, Никита. Твоей жене весело всю жизнь будет.
Никита вздохнул, прилег и задумался. Перед глазами встал тонкорогий, широкоспинный олень, запряженный в писанные резные нарты. Полоз с выгнутыми концами. Колокольчики. Сытые олени бегут друг за другом, топают копытами. Это Никита прямо со свадьбы едет с Оланой в Ивдель за подарками… Лог, перелог, низина, мерзлое озеро, кочкарник, даль голубая… Весна вдали. Дымится вода. Мышкует песец, куропатка летит… Нерестится рыба. Рыбаки вдыхают запахи подснежных трав… Путь широкий по следам голубых тундровых песцов…
— Олана, скоро я тебя сватать буду.
— Зачем торопиться?
Никита погладил пальнем морщинку на ее лбу.
— Мы, молодые, нетерпеливее, чем старшие…
— Морщинка?! — вздохнула Олана. Когда она смотрится в зеркало, морщинка глядит на нее в упор к напоминает ей о старости…
— У нас тоже дети будут?! — рассмеялась Олана.
Никита подумал и ответил:
— У других есть — у нас будут!
Помолчали. Олана, широко раскрыв глаза, лежала на толстой бурой лосиной шкуре — родная и чужая; любимая и дочь Багыра.
— Раньше я думал (тебя еще не любил): кто у меня будет женой? Какая?! А теперь знаю — ты. Ты жена… Другой не надо. Вот умру, а добьюсь этого!
— Ты хороший, Никита. Для другой… Которую полюбишь. Обо мне забудь. — Глаза Оланы подернулись грустью. — Отец отдает меня в жены на Пелым — Оське Онямову. Таков закон старших.
— Глупый закон! Пусть они оставят его для себя. У молодых свои законы. А ты… сама как?..
Олана ничего не ответила.
— Я знаю… Ты любишь меня, но ты… боишься отца?!
Олана ничего не ответила. Никита стал жадно целовать ее. По стенам метались тени от огня. О стекла окна билась одинокая ветка кедра.
— Спи, Никита… Ночь уже.
…Медленно приходил сон. Обнялись — щека к щеке. Уснули, забыв обо всем на свете.
IV
Утром пришел Багыр. Дверь надсадно заскрипела, когда он толкнул ее плечом, бухнула разломав лед меж петель. Освежеванную тушу медведя он оставил под навесом на партах, где стерегли оленей умные собаки — лайки. В избе еще было темно, пахло паленой березой, и Багыр понял, что кто-то разводил огонь в чувале.
Сбросил с плеча задубевшую от мороза шкуру медведя в угол, дышал, стоя посередине избы, медленно ворочая воспаленными белками глаз, — и увидел пришедших гостей, которые спали на топчане.
— Хэ, хэ! — Багыр поднял брови, выпятил нижнюю губу и, торопливо доставая из-за пазухи, разложил на лавке соболей, воровато прикрыл их оленьей выделкой.
В чувале тлели уголья. Никита и Олана спали обнявшись — щека к щеке.
Багыр встал над ними, опершись на косяк — подглядывая чужой сон.
Вот дочь его лежит рядом с мужчиной. Вчера пришли. Парень смелый — не боится Багыра, и руку ей на плечо положил, как хозяин. Улыбка и румянец у Оланы: целовал ее крепко.
Багыр сжал скулы, закрыл глаза. «Прирезать, как оленя, — выбросить волкам…»
Он тупо уставился на руку Никиты, лежащую на плече дочери. Рука молодая, крепкая, с ссадинами…
Что с ней делать? Рука сама не уберется с плеча дочери! Рука не боится злых взглядов Багыра! «Вай-вай!» — подошел ближе, сбросил руку с плеча — она мягко шлепнулась на шкуру. Никита пошевелился…