— Жених, эй! — рассмеялась… и оборвала смех, поняв, что сделала ему больно.
Глаза их встретились: «Ничего. Это так. Минуты идут… Мы стали ближе».
Никита засунул руку за пазуху — вспомнил о песце — мягком теплом комочке.
Олана присмирела, заметив печаль на лице Никиты. Лицо его было сейчас какое-то доброе, родное. Они шли рядом, слушая шуршание лыж, думая каждый о том, что есть любовь и с ней нужно что-то делать. Шли молча, тяжело, присмирев: оба поняли, что с этим шутить нельзя.
Он совсем не ожидал, что Олана посмеется над ним. Он сам виноват: — только глупый говорит о своей любви на снегу в тундре. Нужно — в юрте, когда покой, огонь в чувале горит, когда на душе песня, когда голова легка и не нужно никуда торопиться.
II
Небо посерело, опустилось низко. Дохнуло прохладой. Яркая зелень тайги встала перед глазами. Белые углы сугробов поднялись вверх — закрыли тайгу. Громадные: на лыжах не пройти — увязнешь.
По перелеску, в широком логу гулял ветерок, тонко свистел, полируя сугробы. Там, за сугробами, соснами и кедрами зимний колпал отца Оланы…
Никита с сожалением ощутил, что не сказал ей еще… самого главного.
Сейчас Олана — его, и он чувствовал она думает о нем. О нем! Защемило сердце!
Вот она уйдет к отцу — станет опять дочерью старого Багыра, а он, Никита, будет просто Никитой Бахтиаровым, провожающим, спутником, хэ! — жителем того же стойбища…
Сугробы обошли. Первая сосна, вторая… Тонкая, голая березка под кедрачом… Олана рядом идет — к отцу! Тихо. Надо что-то говорить. А то так незаметно она может пройти мимо, совсем уйти.
— Пустая ты. Дикая белка. Прыг-прыг… — он показал пальцами, как прыгает белка. Олана даже не обратила внимания на это. Она слушала. Никита насторожился. — Школу кончила, а голова все равно пустая… и сердце.
Олана нахмурила брови, зло блеснула глазами. Слушала.
— Что ты знаешь? — Никита помолчал. «То ли он говорит? Милая, родная Олана, не спеши!»
— А я все знаю и вижу, как люди живут, как жить дальше будут… Кочевать перестанут. Еды и одежды — много! Света будет много, много! Дома кругом большие! Вся тундра — один город! Зимы не будет. У всех — много детей…
Олана хорошо рассмеялась, радостно, и он заметил, что она любуется им.
— Говори, говори.
Они остановились передохнуть. Никита нечаянно задел ее плечом.
— Вот я тебе воротник песцовый подарю. Бери — обо мне каждый день думай…
Олана взяла на ладонь — песцовая шкурка заискрилась, как снег, заголубела полоской лунного света. Прижала мех губами, и опять наклонила голову к лицу Никиты, как раньше, когда он сказал ей «я люблю». Подняла голову — глаза в глаза смотрят, губы близко-близко. Он услышал, как она тихо дышит. Брови в инее. Губы пунцовые, яркие. Голос грудной, ласковый.
— Сейчас сердце убежит — торопится! Вот у меня сердце как стучит — громко! — обняла за плечо: — Помолчим…
Никита стоял не шевелясь: боялся, что она передумает и уберет руку с плеча. Подумал: «Как брата обняла». Согласился: — помолчим, — и пожалел, что и сейчас поцеловать ее нельзя — обидится.
«Надо знать, когда целовать, — упрекнул он сам себя. — Эх ты!»
— Олана! Я поцелую тебя в щеку, ладно? — попросил он, чувствуя, как краснеет.
— Хитрый… А зачем?
Такого вопроса Никита не ожидал и растерялся. Ничего не сказал в ответ… Ему стало очень стыдно.
«Чужая… Невестой будет. Чьей?»
Вспомнил, как приезжал из Пелыма на стойбище толстый манси, в юрту Оланы заходил. Важный такой! Секретарь сельсовета он на Пелыме! Приедет еще раз с подарками к бабушке — увезет Олану с собой!
Никита схватил ее за руку. Она испугалась, вскрикнула.