— Что?
— Метель… — хрипло произнес он, нахмурившись. — Ветер гудит, слышишь? Бурелом будет…
Глаза ее черные, красивые стали печальными.
Стало пасмурно от белой крупы. Сильный ветер раскачивал верхушки сосен, сдувал пласты слоеного куржака, и они глухо шлепались вниз, обдавая спутников серебристой колючей пылью.
Слышался треск: ломались старые сухие ветки, тонко звенели льдинки, камешками прошивая сугробы. Доносилось гулкое «Дан-бам-крык!» — это лобастые катыши-камни скатывались по ребрам скал, ударяясь друг о друга. Когда пальба стихла, воздух долго еще дрожал от гула.
Никита и Олана молча дошли до оврага, уложенного каменными плитами. Здесь густо кудрявились молоденькие зелено-дымчатые елочки, а в овраге щетинились кусты боярышника, рассыпались снега, пороша ветки, а ветер летел над кустами, продувая верхи.
Никита снял рюкзак и карабин, нарезал ножом веток и развесил их над Оланой. Здесь хорошо — отсюда им было видно, как по поляне металась, взлетая к небу, метель. Олана притихла, благодарно посматривая на Никиту. А ему было грустно-грустно оттого, что Олана, наверное, пропустила мимо ушей его отчаянное признание.
«Мало полюбить человека, — догадался он, — нужно бороться за него… вот так… сегодня не любит, а завтра — на всю жизнь!»
Олана видела грусть Никиты и, чтобы он радовался, прижималась щекой к нежной шкурке песца, улыбалась. Никита делал вид будто не замечает этого.
Олана вдруг сказала:
— Если люди вместе, вот как мы с тобой сейчас, им ничего не страшно…
— И если любишь, — добавил Никита громким радостным басом.
Стало тихо, и оба они услышали: из бурелома продирался лось, желтой глыбой переваливаясь по сугробам, вскидывал копыта, фыркал от падающих на его спину желтых пластов слоеного снега. Остановился у черного кедра под голубыми ветками, опушенными снегом, обнял шеей ствол, почесал, пуская из ноздрей по два облачка, стал тереться боком о кору. Кедр загудел. С вершины посыпалась снежная крупа. Сухо хрустнула ветка. Метнулась чья-то тень.
Лось вздрогнул — вытянул тяжелую гривастую голову рогами вперед и замер, как изваяние.
Никита только сейчас вспомнил, что он Никита Бахтиаров — охотник, завозился, снимая карабин с плеча. Мешали рукавицы… Пальцы ожглись о железо, сдвинули затвор. Дуло направилось на лося. Лось закрыл глаза, совсем оцепенел.
— Сейчас богатой станешь! — прошептал Никита Олане.
Олана вдруг остро возненавидела его широкие плечи, упругие щеки, прищуренный глаз и ударила его по руке.
— Дурак парень! Смотри, как красиво. Ах, стоит — не дышит…
Никита передернул плечами, обидчиво поджал губы:
— Жалко? Не мешай! Не твое дело…
Олана грустно засмеялась. Ей стало больно оттого, что Никита не послушался. Лось не двигался. Никита снова приложился щекой к карабину, снова прищурил правый глаз — вот-вот выстрелит! Сердце будто упало, Захотелось заплакать. «Не слушается».
— Не надо, Никита, ну, милый… — и обхватила его сзади за плечи, опрокинула на себя, захохотала от радости, что дуло вскинулось к небу: выстрел прогремел, цокнуло эхо. Где-то протрещали ветки, послышался топот, а сверху, с ветвей повалил хлопьями снег, как дым окутывая их обоих. Голова у Никиты тяжелая, да и сам он тяжелый, а глаза раскрылись, стали большими, с огоньком, красивыми. Щеки горячие, лицо мягкое… Обняла. Искала губы. Нашла. Теплые, теплые!
Дыхания не слышно. Разняли руки — лежат рядом молодые, счастливые, немного стыдно обоим от охватившей их радости первого поцелуя.
Над ними — равнодушное белое небо и яркие зеленые ветви сосны. Воздух пахнет снегом и сосной, и никуда не хочется уходить.
Лежал бы Никита вот так долго-долго, а Олана любила бы его, целовала…
«Это она просто так целовала меня… Играла, — с сожалением подумал он. — А кто ее знает?.. А может быть…» — и взглянул на Олану.
Олана задумчиво смотрела в небо.
— Ланка! — позвал Никита. — Что я тебе скажу…
— Молчи. Не говори ничего. Мне хорошо. Послушай, как сердце поет…
— Это ты меня любишь, Олана.