Башмачник Ростом, Уильям Сароян и другие: Рассказы, новеллы, эссе: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Дело…

Демос…

Б. Я. Это связано с особенностями нашего языка. Начальная рифма у нас обязательна. Современные монгольские поэты пишут стихи и с конечной рифмой. Так пишут сейчас многие, сохраняя, разумеется, начальную рифму, но не у всех это получается — чувствуется искусственность, нарочитая заданность конечной рифмы. Конечные рифмы, как я думаю, хорошо привились в бурятском стихе… Стихи с конечной рифмой хорошо поются…

Л. М. В поездке по Западной Монголии я часто вспоминал Армению. Как и в Армении, здесь нет лесов. Я смотрю на наши голые горы, и мне кажется, что они одеты в шкуры гигантских волов. А иногда мне кажется, что наши горы — доисторические гиганты, они легли отдохнуть и окаменели! А какие впечатления из поездки в Западную Монголию вынесли вы?

Б. Я. Поездки — это стихи. Я и раньше бывал в Западной Монголии, писал об Алтайских горах, о чёрном озере Хар-ус-Нур… Но только в этот раз мне удалось побывать в Толбонурском сомоне, там, где в 1921 году героически сражались против белогвардейцев монгольские революционные отряды Хас-Батора и части Красной Армии под предводительством К. Байкалова. Так зарождалось монголо-советское братство.

Л. М. Когда недалеко от озера Талбанур мы осматривали место, где стоял буддийский монастырь Сарул гуна, некоторые из нас нашли пустые винтовочные гильзы. Именно здесь в 1921 году произошло основное сражение. Белогвардейцы 42 дня осаждали монастырь, в котором закрепились русские и монгольские воины. И если ещё сегодня, спустя почти шестьдесят лет, можно найти пустые гильзы, то нетрудно представить, какие горячие бои здесь шли… Я тоже нашёл гильзу, взял её на память. Гильза хорошо сохранилась, небольшие вмятины на боках, самый конец, там, где она сужается, разорван, кое-где на латуни зелёные пятна порчи… На краешке основания, у капсулы, заводской номер — 20, внутри — тёмная, неприятная пустота….

Б. Я. Когда мы осматривали места боевой революционной славы, я подумал о стихотворении, может быть, даже поэме. Я хочу написать о сражении монгольских и русских воинов против совместного врага. Благодаря зарубежным поездкам расширилась «география» моей лирики. В Советском Союзе я писал о могучей Уссури. В прошлом году я побывал в Эфиопии и Южном Йемене. Когда мы прилетели в Аден, в аэропорту сидело много женщин в чёрных чадрах. Мне показалось, что я нахожусь в лесу, где после пожара остались одни чёрные пни… Я думаю, что этот образ в конце концов станет стихотворением. Поездки — это вдохновение.

Л. М. Поэт — всегда в поездке. А поэзия, по слову Маяковского, — езда в незнаемое. В знаемое едут только подражатели.

Б. Я. Надо подражать жизни, не книгам. Не подумайте, однако, что я проповедую натурализм, он мне чужд в любых проявлениях. Книги великих надо хорошо знать и для того, чтобы не подражать им. Я подражаю жизни. Когда мне это удаётся, я счастлив.

Л. М. Спасибо, дорогой Явуухулан, за беседу.

Б. Я. Надеюсь, мы с вами занимались своим делом — говорили о поэзии. Поэзия — наша любовь.

Л. М. Кроме того, мы с вами верны старинной заповеди: «Во-первых, любить друг друга…».

Б. Я. Верность этой высокой идее тоже говорит о том, что мы занимаемся своим делом и живём на этом белом свете хорошо и правильно.

4

Этот удивительный человек

изнь прекрасна ещё и потому, что иногда мы становимся участниками или очевидцами интересных историй.

С некоторых пор я стал записывать короткие, само собой понятные «сюжеты».

Словно мелочь разного достоинства, я собрал в книгу, как в копилку, притчеобразные или просто чем-либо примечательные истории. Мелочь — а в ней иногда виден человек.

Духан дяди Костаса, длинного худого грека, с длинным худым носом, имел вывеску:

На большом центральном столе духана стояла большая тарелка, полная блистающих жёлтых монет достоинством в одну копейку.

Тарелка с копейками стояла для того, чтобы после шашлыка и бутылки имеретинского насытился человеческий глаз.

У сытого человека глаза голодные.

— Живот кормить легко, глаз кормить трудно, — философски объяснял дядя Костас. Удивительный был человек дядя Костас.

Удивительны герои многих других коротких историй, составивших этот цикл.

— Когда я был в Армении, — говорил грузинский поэт Фридон Халваши, — армянская молодёжная газета попросила меня написать два слова. Я написал, что армянские письмена похожи по своим очертаниям на следы заживающих на теле человека ран.

…Армения много страдала в прошлом. Армянские писатели со времён Маштоца, изобретателя письменности, делали всё, чтобы раны на теле родины зажили. Буквы армянского алфавита они ставили как швы на рану.

В фойе гостиницы «Москва» подошёл ко мне отощавший старик в широченном, длинном, до колен, пиджаке, с громадным портфелем в руках. Портфель был похож на пиджак.

— Вы из Армении? — спросил он. — Армению знаю. Не был в Армении, но знаю. Коньяк армянский пил. А вот случай у вас был. Убрали в поле камни (в Армении, я знаю, много камней) — виноград стал чахнуть. И тогда пришёл ранним утром мальчик и сказал, что нельзя виноградники очищать от камней. Ночью камни согревают лозу. Без камней нельзя. Солнце заходит, но кусочек солнца остаётся в камнях.

Мальчика больше никто и не видел, — многозначительно взглянул на меня старик и ушёл.

Этот странный старик с сухими пергаментными пальцами, с пергаментным бледно-жёлтым лицом и был, как я теперь совершенно уверен, тем самым мальчиком, который знал, почему в Армении так много солнца и так много камней.

Я армянин, а мы, армяне, много страдали, много боролись за жизнь, за свою землю, свой дом… Боролись не больше, чем другие народы, но и не меньше.