– А что насчет бодрствования по ночам? – спрашивает Сэм. – Это тебе тоже по душе?
Я киваю:
– У меня был период увлечения настольными играми – большинство игроков были взрослыми, они встречались после работы, когда их дети уже спали. И мне нравилось сидеть допоздна. Когда мы выходили из магазина настолок, кофейни или закусочной «У Денни», вокруг было так пустынно и тихо. Так здорово. Но, наверное, когда становилось совсем поздно, я тоже была немного на автопилоте.
Сэм все смотрит на игрушечных мышек. Он пытается выставить их в ряд на одной макаронине, используя две другие как палочки.
– Может, ты голубь, – говорит он. – Без особых предпочтений.
– А может, я слишком плохо знаю себя, чтобы понять, что я за птица, и я умру из-за сломанного циркадного ритма.
Когда Лиам – мой бывший из Сиэтла, о котором я стараюсь не думать, – смеялся, его смех звучал мрачно, даже злобно. Тогда я убеждала себя, что это таинственно и сексуально, что он на самом деле не такой. Не может быть таким. Он ходил в церковь, подарил мне кольцо обещания, говорил, что когда-нибудь женится на мне, что мы разберемся с моей тяжелой жизненной ситуацией, что дождется меня, бла-бла-бла.
Надо было слушать интуицию.
Избежала бы тогда унижения, ведь оказалось, что кольцо обещания было одно из пяти – часть набора, который Лиам купил в «Таргете» и раздал мне и четырем другим девушкам в коробочках из «Амазона».
Поэтому, когда смеется Сэм, я замечаю, как неуверенно, удивленно это звучит, будто он сам не верит, что у него есть повод для смеха, но благодарен, что повод все-таки нашелся.
Ни капли злости. Никакой таинственности.
Может, дело в том, что я сосредоточена на его смехе, но я чувствую, как ослабевает моя бдительность, как решимость мерцает, то пропадая, то появляясь, словно при перебоях с электричеством. Лиам подарил мне дешевое кольцо и назвал его обещанием, однако это обещание ничего не значило. Не продержалось и двух месяцев.
Сэм дал мне слово и сдержал его после стольких лет.
Его смех больше похож на обещание, чем любой подарок, который мог купить Лиам, потому что внутри они фундаментально разные люди.
Не говоря уже о том, что снаружи.
Я краснею от своих мыслей, наблюдая, как руки Сэма – такие непохожие на руки маленького мальчика – перебирают игрушки и сухие макароны. Разумеется, он крупнее, чем Сэмми Джордан из моих воспоминаний, – но еще он просто большой. Наверное, живет в спортзале.
Нельзя сказать, что я не считала Лиама привлекательным. Высокий, худой, умный на вид. Меня больше интересует внутреннее – ха, – чем внешнее, но, если говорить с чисто эстетической точки зрения… у меня в животе теплеет, чего определенно не было, когда мы с Сэмом были детьми. Нет, не стоит заходить так далеко. Не хочу утонуть. Правда не хочу.
Сэм, не замечая, что я его разглядываю, тыкает в меня половинкой макаронины. Видит ли он, как горит мое лицо?
– Ты не умрешь, – заявляет он мне. – Я, самая настоящая сова, всегда тебя найду и верну в твое гнездышко.
Нахожу другую половинку макаронины и тыкаю его в ответ.
– Весь смысл в том, чтобы разобраться в себе самой и быть самодостаточной птицей. Я не должна нуждаться в других.
В ответ Сэм встает и протягивает мне руку, заканчивая нашу короткую игру.
– Всем кто-то нужен, – говорит он. – Даже запутавшимся в циркадном ритме птицам.
Садится солнце, небо над крышами окрашивается в медово-золотые цвета, настолько напоминая мне о детстве, что я сжимаю руку Сэма сильнее, чем хотелось. Сколько раз я видела точно такое же небо, когда мы расходились по домам? Сотню? Дюжину? Один?
Я отпускаю его ладонь первой. Приходится, иначе я не отпустила бы его никогда.
Глава 7
Сэм
Я раздражен из-за того, что Нова с понедельника со мной не разговаривает. Это не совсем справедливо. Я готовился к игре против наших соперников из «Серавилля» и проводил много времени в спортзале, так что у меня не было возможности пошвырять камушки ей в окно.
Можно было пойти вчера, но, когда я собирался домой, увидел сообщение от Эбигейл: «№ 7 на поле, № 1 в моем сердце, что бы там ни говорил "Краш"», за которым следовал ряд эмодзи-какашек (наша старая шутка – уже не помню, как она появилась). Домой я не поехал, а оказался в сельскохозяйственном амбаре, где проводились уроки труда.
Мистер Самптер, правитель амбара и его обитателей, уже привык, что я прихожу-ухожу, когда вздумается. Он мало разговаривает. В девятом классе я почти все свое свободное проводил в амбаре и отметил, что мистер Самптер коммуницирует в основном с помощью кряхтений и шлепков: в одну минуту может ударить руку, тянущуюся к опасному инструменту, а в другую – приласкать ягненка.