Теперь для нас весила каждое мгновение. Еще немного — и он очнется.
— Приказываю немедленно сложите оружеет, иначье мы будем стрелят! — приказал я.
— Вы за это атветитье галавой! — Дереза ещё угрожал, приндился, но его командирское гоноровитость погасла. Он вытащил из кобуры револьвер и бросил его на землю.
После этого весь отряд Дерезы, как по команде, сложил оружие — трофей был нивроку. А еще лошади! Полсотни лошадей-змеев, если считать и тех, на которых теперь сидело семеро ошарашенных братчиков Момотов, — им, беднягам, даже нечего было складывать к нашим ногам, они вообще не могли допетрати, что здесь происходит, так что только лупали испуганными глазами.
— А тепьер спешитесь! — гаркнул я и, когда вся та чекистская покидь позлазила с коней, сказал уже по-нашему: — А сейчас, таварищи самозванцы, мы поведем вас для полного выяснения обстоятельств!
Дерезу охватил навальный страх — его красное лицо оцепенело и взялось белыми лишаями. Губы дернулись, чекист хотел что-то сказать, но не возвращался язык — он сделался таким большим, что не помещался во рту. В конце концов Дереза все-таки овладел собой и оглянулся к своим головорезам.
— Мы п-папали в руки б-бандитов, — сказал он, с трудом выталкивая слова. — Винават, таварищи, нас перехитрили.
Момоты сторопили ещё сильнее: отакой! — казаки оказались москалями, а москали в рогатых будённовках — казаками. Мир перевернулся вверх ногами. Однако их долгобразы лица исподволь стали округляться, заостренные, как у мертвецов, носы понемногу снова вздергивали, а когда я сказал, что им ничего не будет, они просто сшились в дураки и могут хоть сейчас возвращать домой, братчики Момоты прочь ожили, их глаза снова заблестели.
— А можно — мы с вами? — нерешительно отозвался один из Момотов, видно, самый старший брат, который первым пришел в себя — он уже был кругловид, утконосый, а на только что бледном лице заиграл смуглый румянец.
— С нами? — переспросил я. — Нет, ребята, к нам вот так легко не пристают. Сначала надо показать, на что вы способны.
— Дайте нам оружие! — воскликнул ещё один Момот, вероятно, их средильший брат. — Мы сейчас покажем на оцих покручах! — Его руки, которые ещё недавно свисали вдоль туловища, как верёвки, теперь согнулись в локтях и сбрасывались на шатуны молотилки.
— С оружием и глупый с ними справится, — остудил его Вовкулака. — А ты попробуй так, голиручей. Для такого ли дела кишка тонкая?
— У кого — у нас кишка тонкая? — выхватился заранее еще один Момот, совсем мальчишка, видно, их самый младший брат. — Вы плохо нас знаете!
— Вы плохо нас знаете! — подхватили в один голос все братчики Момоты и, выпятив грудь, подались вперед настволенные и набиченные, с согнутыми в локтях руками-шатунами. — Голируч — то и голируч! — сказали они. — Ану ведите нас к Тикичу!
Гнилой Тикич протекал попод лесом, Гнилым его назвали еще тогда, как затхнулась в реке вода от татарской крови, так что я тут же смыкитил, куда клонят братчики Момоты. Они выросли на Тикичи и хорошо знали, где в этой реке яма или коловерть, где здесь зимуют раки и где лягушка сиськи дает.
Мы повели отряд Дерезы к Тикичу, и я уже в очередной раз недоумевал, как дерзкие, нахрапистые горлорезы безропотно идут на казнь, когда любое сопротивление уже не дает ни единого шанса, в то время как повиновение еще оставляет призрачную надежду.
В лесу было тихо, а тут, на берегу, дул холодный осенний ветер. Я приказал карателям разуться и раздеться. Щулясь на шмальком ветру, они разделись до сподней. И тут я и сам растерялся, когда вдруг увидел, что мои братчики Момоты тоже все как один раздеваются.
— Выходи один на один, сукин потроха! — грянул самый старший брат Момот к Дерезе, который в белых кальсонах, без люльки ничем не отличался от остальных оборотней и пытался спрятаться за их спинами. — Выходи, посмотрим, чья возьмёт!
Однако Дереза не пристал на Момотову предложение помериться силами, он знал, что его карта бита, что если бы вдруг произошло чудо и он осилил этого деревенского быка, то надежды на спасение было бы еще меньше.
И тогда самый старший брат Момот ухватил его за карк и поволик в реку, где уже при самом берегу было им по грудь. Дереза и тут не опросился, лишь когда железный шатун погрузил в воду его голову, он задергивался всем телом, запручался руками и ногами, его шея в Момотовой пятерне стала твердой, как кость, и миновала добрая минута, пока она наконец обмякла. Пустив клубни, Дереза распрягся и медленно ушел под воду, попутешествовал туда, где копошились раки, а лягушки сгорали от нетерпения, кому бы его дать сиськи.
После того все Момоты зашевелились, живо заработали шатунами, — хватая «сучьих потрохов» за вязы, поочерёдно тащили их в воду и топили. Один как-то вырвался, бросился плыть на тот берег, но малый Момот нырнул, ухватил его неизвестно за что, и тут уже нам пришлось поволноваться, когда они оба надолго щезли под водой.
Остальные братчики шарпнулись было на помощь, да самый старший брат Момот выбросил им поперек руку: ни руш! Мы напряженно всматривались в то место, где из-под воды на поверхность всплывали клубни, я уже подумал себе, что зря позволил это развлечение: а что, как парнишка погибнет вот так, ни село ни упало, у нас на глазах, и тут боковым зрением завесил, как что-то совершенно голое-голесенькое прыгнуло в реку, мелькнув немалым жеребчиком.
Это у нашего китайца Пойди лопнуло терпение. Через какое-то время на поверхность выхватилась голова самого маленького Момота, который жадно, с иком, хватал ртом воздуха, а чуть позже медленно вынырнула и голова с косичкой. Третьей долбешки не было.
Когда они вышли на берег, я увидел, что у малого Момота все тело сцарапано ногтями, даже на шее краснела паполоса, а Ходи что бы — лишь мокрая косичка прилипла к затылку.
— Купася халясо, — сказал он, натягивая брюки.
Братчики Момоты, мокрые, синие от холода, смотрели на «слепого» Ходю с интересом и добродушным подозрением.
— Ну так как? — спросил самый старший брат. — Принимаете нас к себе?
— Сбрасывайте и выкручивайте подштаники, — сказал я. — Если уж идете с нами, то стыдиться нечего.
Так мой отряд пополнился целой чотой Момотов.
Но тогда мы еще могли справиться и не с такими стаями. Шарпалы даже части регулярного войска, как вот, к примеру, совместно с атаманом Гонтой-Февралем в одном бою под Звенигородкой вытолкли до сотни «червонцев». Выманив немалую кавалерию на Хлыпновский лес, мы воспользовались проверенным трюком, который называли «завязать лошадке хвоста». Это когда наш отряд конницы сперва раздражает врага, вызывает на себя, а затем «панически сбегает» в лес, по которому пролегает дорога. Когда красные, ободренные преследованием, и себе вскакивают в лес, вот тут-то и завязывается конячий хвост. Ибо только теперь оказывается, что главная наша сила не в коннице, а в пеших казаках, которые залегли вдоль лесной дороги с пулеметами и хорошим запасом бомб. Здесь наша пехота завязывает вражеской кавалерии хвоста в такой узел, что и назад уже не повернешь — там сплошной огонь, и мчаться вперед нет духа, потому что тот отряд, который только что сбегал, теперь решительно возвращает назад.