Аннушка с матерью подбежали к саням, долго смотрели на него, — нет-нет, это не их Ярко, — Аннушка узнала того самого мужа, что ей показывали в Матусове, да надо же было оплакать мёртвого хоть о человеческом глазе, и тут их выручила старая Танасиха. Она вовремя прибежала вслед за ними, растолкала тех, кто стоял ей на дороге, подошла к саням и, низко склонившись над партизаном, заломила на груди руки, закуриликала тонким жалобным голосом:
— Ой сын наш, сыночек, да лучше бы мы тебя с войночки выглядели, чем в такой дальний путь рядили. Уже без тебя будут сады расцветать, без тебя будет кукушка ковать, соловейка щебетать, нам жалости-горечка наносить…
Танасиха так жалобно заквилила над убитым, что заплакали не только Аннушку с матерью, все женщины начали вытирать слезы, мужчины поснимали шапки, дети попринишали.
— Откуда же нам, сокол наш, теперь тебя выглядеть: с горы, или из долины, или с высокой могилы? Или из глубокого оврага, или из дальнего края?..
Комнезамовец и красноармейцы начали пересматриваться между собой: это что же получается, привезли убитого атамана людям на пострах и глум, а получились самые настоящие похороны, получилось такое, будто Веремия привезли в родное село, лишь бы с ним все попрощались и с большим почетом и трауром провели в последнюю дорогу.
Тогда один из шедших обеч саней с ружьями очнулся, подскочил к Танасихе, ухватил за плечи и пехорнул её так, что старуха покатилась в снег.
— Прекратите агитацию, контра!
«Червинцы» уселись на сани, комнезамовец с такой яростью врепижил кнутом по лошадям, что на их лоснящихся крупах сдулись басаманы. Они почти с места пошли навскач, помчались на соседнюю Зелёную Дубраву, — был приказ возить и показывать мёртвого Веремия по всем близлежащим деревням.
Танасиха поволеньки встала, отряхнулась от снега, потом, глядя, как быстро удаляются сани, заголосила отчаявшимся криком:
— Ой, на кого же ты, сокол, нас покидаешь, в какие края отправляешься? В крае тёмные, края холодные, где колокола не звонят, где люди не ходят…
Она квилила и приговаривала с таким одчаем, аж черный ворон заслушался, — он давно уже примостился недалечко на комыне избы, созерцая по этому действу. Сухое тепло, дышащее из комина, приятно щекотало ему подкрылья, здесь можно было сидеть хоть и до ночи. Ворон любил наблюдать за похоронами, воспринимал их спокойно, а тут чего-то прослезился, словно в старости лет стал таким сочувствующим. На самом же деле черный ворон не очень тем беспокоился, это потянуло из комина дымом, который зашел ему в глаза.
Ворон сквозь слезу смотрел на сани, везшие в соседнюю деревню безжизненного, однако знакомого ему партизана, и думал: эти доездятся, что лешие украдут у них своего товарища и похоронят его как полагается.
А если ворон что-то загадывал заранее, то почти никогда не ошибался.
2
Ранняя теплая весна 21-го прибавила нам сил, подогрела надежды. Уже в начале марта солнышко так прижгло, что снег лоскутами падал с деревьев, а на земле быстро оседал его ноздреватый настил. После зимнего затишья повстанческое движение просыпалось вместе с лесом. Оживали бурлаки и местные заприсяженные[24] казаки, возвращались те, кто пересидел зиму по домам, приходили новые люди. Мы вновь давали коммуне между рога — шарпали красные отряды, громили советские учреждения, сахарные, продовольственные склады, добывая оружие, провиант, одежду, фураж. Удачно провели несколько операций совместно с атаманами Облаком, Загородним, Гонтой-Февралем…
Но что дальше? Большевики быстро зализывали раны, их карательные отряды пополнялись, наши силы подупадали. Заграница на помощь не спешила, ее обещанный лозунг прочно зацепился за польскую колючую проволоку.
Снова подкрадывалось уныние. Пошли на амнестию — трудно поверить! — атаманы Петренко, Дзигар, Алекса Чучупака — самый младший Васильев брат… Этих уже встречали в Жаботине с полковым духовым оркестром, играли «Интернационал», «заблудших овец» приветствовали кременчугские чекисты Керкенер и Михайлов. Не было там только нашего «друга» Птицына…
Услышав, как заскрежетал засов, Птицын вознес парабеллум в вытянутой руке на уровень глаз, и в следующее мгновение почти устыдился такой поспешности. На входе в погреб стояла красавица, которая уже приходила к Птицыну по ночам, правда, лишь в его смелых фантазиях. Он никогда ее не видел, но представлял именно такой: юная, свежая, целомудренная, с покорными, однако горячими глазами. Только пришла она не в белой рубашке, а в коротеньком полушубке, хоть на улице стояло лето. Видно, к погребу вырядилась надолго.
— Добрый вечер, — невозмутимо поздоровалась девушка, глядя в цевку тонкодулого парабелума.
Птицын медленно опустил пистолет.
— Доб…рой.
— Как вы сюда попали? — спросила она, будто не видела открытой вверху ляды.
— Случайно.
— И что вы здесь делаете? — Девушка, очевидно, была ошеломлена и задавала свои дурацкие вопросы загорячу.
— Обикновенное любопытство, — силеваемо улыбнулся Птицын.
Он подошел к ней, выглянул за дверь, или там больше никого нет, и крепко их причинил.
— Ты адна? Вхаде. Честно гаваря, не ажидал.
— И что дальше? — спросила она.
— Что дальшье? Садись на свайо место, пагаварим.
Она подошла к столу, села на ослинчик лицом к нему.
[24] Присяженные — повстанцы, для которых лес стал постоянным домом.