— Ты, атаман, не злись, но скажу тебе по правде: я из-за того и ушел тогда от Грызла к тебе. И трудно было мне ему в глаза смотреть, и хотелось чемдали от дома завеяться. Нет мне туда воротья…
— Это ты зря, — молвил Ворон. — Ты…
— Не надо, — сказал Вовкулака. — Не надо меня утешать. Я просто хотел поделиться с тобой тем, что устал носить внутри себя. Я должен был рассказать всю правду. Ты мне, атаман, ещё вот что скажи… — Вовкулака снова подворовал жар, од которого красные блики пробежали его лиц. — Если человеческая душа не умирает, то почему ещё никто не подал ни одного знака с того света? Не знаешь?
— Нет, — сказал Ворон.
— Я думаю, что когда душа не умирает, то должна же она как-то обозваться хотя бы к своим родным, а? Подать надежду или что. Неужели же она становится такой глухой к тому, что было в этой жизни? Не может такого быть. Из-за того я вот что здесь думаю: кто-то не дает тем душам обозваться к нам, кто-то им защищает.
— Правильно, — сказал Ворон. — Нельзя людям знать всего. Должна же быть великая тайна жизни и смерти. Иначе все потеряет смысл.
— Нет, неправильно, — возразил Вовкулака. — Я, например, хочу знать… Поэтому запомни, атаман. Если ты конечно не против. Когда я погибну, когда умру…
— А с чего это ты умирать собрался?
— Ну, например. Если так случится. Так вот когда меня уже не будет, я тебе обещаю, если ты, конечно, не против… Я тебе обещаю…
— Да говори уже, не обещайся, — улыбнулся Ворон.
Вурдалака наклонился к нему и прошептал так тихо, будто сам себя боялся подслушать:
— Я подам тебе знак с того света.
— Какой именно?
— Еще не могу сказать по правде, не знаю, как оно будет. Но ты непременно догадаешься, кто отозвался о тебе. Вот увидишь.
ГЛАВА ПЯТАЯ
1
Аннушка в последнее время почти не выходила в село: не могла больше слушать измышлений о Веремии, да и боялась глупого глаза.
Уже видно было и слепому, что Аннушка носит ребенка. Когда-нибудь бы она таким лоном гордилась, умышленно бы шла между люди, чтобы все видели ее женское знамение, а теперь нет. Теперь она знала, что лучше с этим прятаться.
Да вот в один день влетела к ним в дом не по летам метка Танасиха, заломила на груди руки и, качая со стороны набок закушканной в три платка головой, еще с порога залементировала:
— Привезли! Веремия привезли в деревню!
Аннушка с матерью обомлели, уставились на Танасиху, не понимая, что она говорит.
— Мертвого привезли, — сказала Танасиха и заголосила, как над гробом: — Рученьки холодные, неженьки босые, не топтать им больше синего ряста…
— Куда привезли? — перебила её Аннушка.
— Как куда? — заклепала Танасиха сухими глазами. — По деревне возят на санях, показывают всем, что Веремия убит. Так и кричат: «Идите полюбуйтесь на своего бандита, который он теперь страшен и храбр!..» Онде-го уже в наш угол доезжают.
Аннушка с матерью, ухватив на ходу одежду, повылетали из избы, а Танасиха шкандыбала за ними вслед, приговаривая:
— Ой, идешь ты в дальний путь, сокол наш, отправляешься туда, где ветер не веет, солнце не греет, где птички не поют, звёздочки не сияют…
Он лежал на запряженных добрыми лошадьми санях — босой, простоволосый, в окровавленной вышиванке и споднях, только для пущей убедительности, что это все-таки Веремий, около него положили еще и соломенного брыля, хотя на улице стоял мороз. Сани были измазаны козяками, словно по ним недавно возили навоз, не было там постелено и вехтя соломы, убитый лежал навзничь на дощаном поддоне, закинутая назад голова свисала с задка саней. Если бы мертвый открыл глаза, то увидел бы всех любопытных, шедших за саньмы, вверх ногами.
Со стороны возле него сдержила табличка:
На санях при погонщике сидел надутый, как сыч, комнезамовец, а по обе стороны шло, будто в почетном карауле, по двое красноармейцев. Комнезамовец время от времени выкрикивал точь-в-точь так, как говорила Танасиха: «Идите полюбуйтесь на своего бандита, какой он теперь!»
На улицу действительно высыпало немало интересных, кое-кто уже давно шел за саньмы, чтобы чего-то, быва, не упустить, люди выходили из дворов, кто ближе, кто зоддако разглядывали убитого, пытаясь распознать, то ли Веремий, то ли кто-то только похож на него, молча кивали, покачивали головами, потому что что тут разберешь, как мертвый, к тому же сильно побитый, бог знает-сколько пролежал на морозе.