Так вот после того поражения большевики вновь заговорили об амнестии, и сам комиссар 145-й дивизии Дыбенко пригласил нас в свой штаб в Звенигородку на переговоры. Все было согласовано по строгим правилам военной дипломатии: они прислали к нам заложников из своих старшин, которые должны были сидеть под стражей до тех пор, пока мы будем договариваться с их начальством.
Поехало в Звенигородку нас четверо. Я вообще был категорически против этих переговоров, да в конце концов решил, что лучше поехать самому, чем полагаться на кого-то другого, потому что уже хорошо знал большевистских агитаторов. Те напустят туману кому угодно.
Атаман Гонта-Февраль ехать в штаб красных не захотел, послал вместо себя сотника Бойко с казаком Чикирдой, а я, порываясь поскорее довести это дело до конца, взял с собой китайца Ходю. Сначала хотел подпрячь к столь важной миссии великого дипломата Вовкулаку, но он решительно отказался ехать в свой городок даже в роли почтенного парламентария, и тут я его понимал. Вурдалака неуютно себя чувствовал, когда мы близко подходили к Звенигородке.
Так что я решил взять себе за ординарца Ходю. После того, как мы его прихватили на Лебединской сахароварне во время спектакля «Шельменко-денщик», Ходя без особой муштры удивительно быстро прижился в нашем отряде. Как здесь он и был. Ребята подобрали ему низенького, однако быстрого и выносливого коня-степняка монгольской породы, на котором Ходя сидел, как влит, — его ноги колесом как раз и имели ту кривизну, совпадавшую с изгибами конского туловища. Сидя на своём степняке, Ходя походил на некоего Тугай-бея, присланного крымским ханом казакам на подмогу. Он сам где-то истреблял короткую саблю-палаша и выхал ею так ловко и моторно, что та сабелька мерцала в его руке, словно мельница. Когда мы впервые увидели, как Ходя упражняется сам с собой, опрокидывая саблю из руки в руку, то подумали, что он циркач и совершенно не годится для путной работы. Да потом в первом же бою убедились, что это не так, — Ходя оказался виртуозом рукопашной схватки. Все удивились, как он легко дался тогда нам в руки.
Почему так безропотно положил голову на бревно, убрав косичку из затылка? Жаль, что обо всем этом нельзя было его расспросить, потому что Ходя, хоть и заучил наших слов немало, но не умел их тулить воедино. Зато нас понимал с полуслова, как хорошо изучен пес.
И еще один порок имел Ходя. Он был страшным обжором. Ему не хватало каши, картошки, сала, кулеша, хлеба, всего того, что ели мы, и Ходя постоянно что-то выискивал в лесу такое, что бросал в рот. Он крушил листья с деревьев, особенно с липы и шелковицы, жевал корни, кору, желуди, ел слизней, птичьи яйца, часто пасья в траве, выискивая там дикий квасец и калачики.
Перед тем как отправляться в красный штаб, Ходя помыл в Гнилом Тикиче голову, заплёл косичку и облек на себя… халат. Это был добротный стеганый халат мужского покроя, Ходя «купил» его на станции Цветково. В эшелоне, который мы тогда захватили, оказалось столько обмундирования, обуви, амуниции и всяческого добра, что некоторые казаки начали прямо там, на перроне, переодеваться в новое, сбрасывая с себя ношено-переношенное лохмотье. Правда, я тут же запретил это делать, — стояла глупая ночь, поэтому в случае наступления красных недолго было случайно встрелить и своего. Я только позволил ребятам наскоро переобуться, чтобы меньше лахов таскать в руках, да и себе подобрал новые кавалерийские сапоги и несколько пар льняного белья. А вот где именно, в каком контейнере Ходя раздобыл стеганого халата и мягкие пантофли, — не скажу. Видел лишень, как незадолго перед тем он тенью прошмыгнул к стоителю, утолтившему в скверике на подступах к станционному помещению, как блеснула во тьме его сабелина… А халат я увидел на нём позже, когда Ходя, сияя, как новая копейка, примерял его на себя уже в лагере.
И вот теперь, выбираясь на столь важную и ответственную встречу с красным командованием, он решил облечь этот аристократический балахон из бордового атласа. Халат был на него большой, доходил до пят, но Ходя, поддернув его к лодыжкам, так подпоясывался пояском, что получилось как раз. Подкатил рукава и стал похож на китайского вельможу. Когда он стулил на груди руки ладонь к ладони и вежливо поклонился, я подумал, что это даже завеликая честь для большевистских командиров — вести к ним вот такого греческого воина.
Но решили — уехали. О, это была еще та делегация! Четверо парламентариев: я со своей заросшей физиономией и гривой до плеч, в полевой бледно-зелёной форме и кавалерийских сапогах, халявы которых простирались выше колен; Ходя с косичкой и в стеганом бордовом хитоне; остролицый сотник Бойко в парадном выряде австрийского офицера с крестами (тоже австрийскими) на груди и деревянным кием-булавой в правой руке и казак Чикирда в шароварах, с ладанкой на шее и длиннющим сельдью, которого он по-чудернацки закрутил за ухо. Больше всего мне нравился Ходя на своем монгольском кузнечике; забавный вид имели его комнатные пантофли, которые Ходя прикупил вместе с халатом; пантофли в стременах —, это вообще что-то необычное.
Сопровождал нас красный курсант, молчаливый, слегка растерянный нашим парадным видом хохол в рыжей фуражке с надломленным козырьком. Целую дорогу он поглядывал на нас с боязнью и подозрением.
В Звенигородку въехали ополудные со стороны Гудзовки, возле которой сдержила, как пуп, небольшая крутая гора — настолько правильна в своих очертаниях, что закрадывалась мысль о её рукотворном происхождении. Это была Звенигора, действительно насыпанная человеческими руками еще при княжеской Украине, и сбрасывалась она на высокую могилу. На её вершине когда-то также был колокол, возвещавший о приближении неприятеля…
На звенигородчан мы произвели немалое впечатление. Никто не выбегал на улицу, не суетился, однако из-за каждого плетня торчали уши и несколько пар глаз приглядывалось к этой необычной процессии, гордо направлявшейся в красный штаб. Собаки не лаяли, а, поджав хвосты, как-то так чудно подвивали.
Часовой на пожарной каланче, уставившись на Ходю, немного не упал вниз головой.
Вскоре нас уже принимали в дивизионном штабе, разместившемся в просторном здании двухклассной гимназии. Навстречу едва не с объятиями вышел сам комиссар Дыбенко, а с ним — комбриг Кузякин.
— Здоровые были! — по-нашему поздоровался Дыбенко, который тоже носил черную, но небольшую бороду.
— Миласте просемь! — увернул длиннобразый Кузякин, сияя выбритым черепом.
Мы с достоинством слезли с лошадей, только Ходя вскочил на землю с одной босой ногой, потому что его правая пантофля застряла в стремени. Но Ходя не растерялся — мельком прошмыгнул под брюхом степняка к правому стремену, надел пантофлю, вынырнул снова из-под лошади и, стулив на груди ладони, вежливо поклонился.
Дыбенко с Кузякиным так растерялись, что и себе уважительно кивнули головами. Они отрекомендовались. Дыбенко добавил:
— Я тоже казак. Правда, из Брянщины, но у нас там хохлов полдеревни.
Я представил им членов нашей делегации.
— Полковник Армии УНР Бойко! — произнес я урочисто, повышая сотника Бойко в звании.
Тот ткнул себя в грудь кием-булавой, аж зазвенели наградные австрийские кресты.
— Хорунжий гайдамацкого полка Чикирда!
Чикирда вместо того, чтобы сделать короткий кивок головой так задрал нос, что сельдь выпорснула из-за уха и развернулась вплоть до пояса.
— Представитель Китая в УНР Чань Хунь Мунь.
Ходя, стулив на груди ладони, поклонился на три стороны.
— Атаман Цёрны Ворон, — пропищал он.
Красные командиры переглянулись. Еще бы, я и сам растерялся. После Ходино «маневра» не знал, как назваться. Том сказал просто:
— Руководитель украинской военной делегации.
— Мы о вас немного знаем, — добродушно намекнул Дыбенко. — Просим дорогих гостей пообедать с нами!