— Это факт, — сказал чекист. — Пачти никаво нё асталось в жёвых. Ах да! Ваш так называетмой генерал-харунжий Тютюнник, взывавшей эту сожалею вылазку, смежал с поля боя, как заяц, но факт астайотся фактом. Армии больше нет и избивает не может. Упрочем, чево я вздесь разашься, как салавей? Уот, пажалостная, пачитайтье сами.
Он достал из планшета газету и, развернув ее, подал через стол сотнику Бойко. Это был «Боевой красный листок», где на первой странице «прыгал» черный заголовок, от которого у меня потемнело в глазах:
Мы с Бойко так лихорадочно шарпнулись вместе в ту газету, что стукнулись лбами. Там действительно писалось о том, что петлюровское войско, находившееся в польских лагерях для военнопленных, подъюженное западной буржуазией, «вероломно» перешло границу, лишь бы свергнуть советскую власть, но у деревни Малые Миньки его окружила конница Котовского и уничтожила до ноги.
Мы с сотником Бойко, перечитав это сообщение, лупали глазами то друг на друга, то снова в газету. Не хотелось верить. Это было катастрофой. Полнейший крах.
С другой стороны к Бойко прижался казак Чикирда, который также уставился в газету и нервно зашевелил губами. Ходя, сидевший справа от меня, и себе дернулся заглянуть, что там написано, да поскольку читать не умел, то снова проказал невозмутимо:
— Хуня!
— Твоя правда, — сказал я.
Сотник Бойко машинально составил ту газетку в восьмой раз и также хотел запихнуть в нагрудный карман, но я его остановил. Взял ее, демонстративно оторвал лоскут бумаги именно с той передовицы и, спрятав газету в карман, начал скручивать новую «козью ножку». При этом я несмысловато смотрел на Дыбенко.
— Мне говорица, — сказал Дыбенко, — нам пора выпит.
— Да, — понял его комбриг Кузякин. — Непременная!
Мы выпили, красные командиры вновь стали патякать о том, что отныне только самоубийцы могут оставаться в лесах, что тех, кто не явится на амнестию, ждет неминуемая гибель, а мне в голове бухало одно: «К ноге… Армия уничтожена до ноги…»
Я глотал эти слова вместе с дымом, меня охватило такое отчаяние, что хотелось выть. Как такое могло случиться? Почему же не было лозунга — сигнала к всеобщему восстанию? Почему нас не сообщили о выступлении армии из-за рубежа? Кто-то как бы умышленно подготовил эту катастрофу.
И тут я услышал сбывшийся вой. Тоненький монотонный звук снырнул где-то обечь меня, такой протяженный, такой тоскливый, что мне стало жутко. Он протинал меня, как иголка, тот безотрадный звук, и прошло еще какое-то время, пока я понял, что это подвивает Ходя. Пьяненький, он завёл свою, никогда не слышанную мною песенку или, определённее сказать, мелодию, потому что Ходя не произносил ни слова, только выводил одному ему знакомый мотив.
Это я впервые, с тех пор как его знал, услышал, как Ходя поет, и, либонь, из-за того мне стало так тоскливо, аж жутковато. Он пел с закрытыми глазами, считая, что его никто не слышит и не видит, пел тихонько для самого себя, голос его дрыжал и прерывался пунктиром на множество мелких иголочек.
Не знаю, что на кого нашло, но, пока Ходя пел, никто не обмолвился и словом, даже комиссар Дыбенко, комбриг Кузякин и два чекиста сидели сумирно и слушали. Лишь когда Ходя утих, Дыбенко враз как будто проснулся:
— А шо, ребята, может, своего ушкварим? — И, не дожидаясь согласия, затянул красивым густым баритоном:
Ой, на! ой, на горе да и жнецы жнут…
Дыбенко аж подпрыгивал на стуле, передергивал бровями, подмигивал нам, поощряя к пению, но никто к нему не присоединился, и, допев до «оврагом-долиной казаки идут», он утратил пыл.
Я с самого начала не имел интереса к этим посиделкам, а после известия о роковом выступлении нашей армии не хотел здесь оставаться ни минуты. Конечно, большевики, как и их газетка, могли немало переврать, но то, что наше войско постигла трагедия, я теперь чувствовал нутром.
— Двинулись, — обернулся я к сотнику Бойко.
— Пока ветер без сучков, — добавил казак Чикырда, и мы встали.
Комиссар Дыбенко и комбриг Кузякин начали уговаривать, чтобы мы зостались до завтра — ведь еще ни к чему не договорились, — обещали натопить баню, привести веселых девок, но я сказал: нет.
Дыбенко, видно, обиделся — и за то, что с ним не захотели петь, и что так быстро оборвали переговоры, потому что уже на улице, подойдя ко мне, спросил с глупой улыбочкой:
— Китайца у нас спиздили?[28]
— С которых это пор на Кацапщине завелись китайцы? — спросил я.
— Ну да, я понимаю, — сказал Дыбенко.
Уже ночью мы добрались до лагеря Гонты-Лютого, а на рассвете я со своим отрядом отправился за Смилу, где нас ждала горячая работа.
3
Обходя деревни — де лесом, где полем, — Чёрный Ворон к вечеру добрался до Богуново хутора, за которым начинался Лебединский пралес. Темнело зараны: пока он одлеживался в Евдосе, святая Варвара ворвала ночь[29], но дня не продлила. Серебряные немецкие часы, которых Ворон достал из кармашка-пистона, показывали только пятку, а на дворе уже было ночью. Впрочем, до их зимовщика он смог бы добраться с закрытыми глазами, так же, как и его лошадь, слышавшая эту дорогу каждым копытом.
Они с Мудеем блудили ночью только раз. Ворон до сих пор не мог себе объяснить, что это было, что их водило в ту темную осеннюю ночь. Ко всему еще упал такой густящий туман, что дальше носа ничего не видно, — именно в такую пору Ворон отпускал казаков, кому было ближе домой, проведать родных, а в тот раз и сам выбрался к своим. И хоть какая была кромешная слякоть, Мудей быстро донёс по его полю до Водяного, потом должен был быть Товмач, но… села не было. Зусибич стеной стояла такая хлыпка мла, забивавшая дыхание, Ворон ничего не видел дальше коневой гривы, и вдруг он понял, что Мудей также сбился с дороги, ходит кругами, слепо месит разгаслое поле. Ворон ничего не мог ему подсказать, раздражённо шарпал за повод «цоб» и «цабе», так как не видел ни одного ориентира, ни одного деревца или кустика. Блуждая наОБОРОТ, он надеялся наткнуться на знакомую мисцину, на близкую деревню Скотарево или на Капустино, чтобы оттуда взять прямой маршрут на Товмач, но нет же — что-то упорно водило их по полю, залитому туманом-маной. Что маной — то правда, потому что когда Ворон очередной раз остановил Мудея, чтобы прислушаться к глухой ночи, прикинуть, в какую сторону повернуть, он вдруг услышал позад себя чмоканье. То был такой звук, как причмокивают на коня, чтобы его подогнать, и Ворон сперва подумал, что ему привлекалось, что, может, то разгасшая почва чавкнула под копытом Мудея или какая-то ночная птичка отозвалась, да нет. Со временем, когда он снова остановился, в тумане так же чмокнуло, только на этот раз впереди. Ему захотелось крикнуть в эту могильную мглу, бросавшую ему вызов, словно живой призрак, и тогда Ворон понял, что его водит, что он уже паникует. Не было, конечно, никакого страха, да была злоба на эту беспомощность — он уже готов был повернуть назад, однако не знал, в какую сторону пустить лошадь.
[28] Брутальная русская лайка.
[29] 17 декабря — день св. Варвары Великомученицы, когда перестает увеличиваться ночная пора суток.