— Твая работа? — спросил он, показывая глазами на машинку.
— Моя.
— Зачем тёбёт это нужно?
— Ибо я вас ненавижу, — сказала она.
— Ты слешком юная, чтобы панимать, что такое ненавость. Тебя кто-то заставил это делат. Кто?
— Я сама.
— Не верю. Тебёт дальше эту машинку, дальше текст и велели печатят лестовки, так ведь? Ты делала это под принуждением?
— Не разберу, что вы говорите.
— Ты плохо панимаешь па-руски?
— Понимаю не все.
Поискав другого слова, Птицын переспросил:
— Кто-то преказал тебёт печать лестовки?
— Никто, я делала это сама.
Вдруг Птицын увидел, что она вся дрожит. Ей было страшно, очень страшно, и она изо всех сил пыталась сдержать, скрыть этот отвратительный холодный дрож.
— Что вы со мной сделаете? — шевельнула бескровными губами.
— Не знаю. Я абязан тебя арестовать.
— Так чего же вы ждете?
— Я тёбёт не вёрю, — сказал Птицын. — Ты должная мнёт ва в седьмой раз презнатся. Вазможно, тагда мы паступим па-второму.
Птицын почувствовал, что с его естеством творится что-то необычное.
Что-то давно забытое и совершенно неуместное как для такого момента, но оно происходило вне его воли — то, что он претерпевал только подростком, когда близко касался девушки. Это было острое возбуждение, озывавшееся крепкой мужской силой. Оно давно уже не наведывало Птицына в присутствии женщины, да сейчас вдруг проснулось, и чем больше он старался об этом не думать, тем острее оно давало о себе знать.
Эта девушка со всполотившимся лицом и бескровными губами была в его руках, он мог делать с ней, что ему вздумается, но Птицын не знал, как ему себя повести дальше. Он инстинктивно подошел к ней и опустился на корточки, глядя в ее напуганные глаза.
— Как тебя завут?
— Уля.
— Какое красовое имя. Паслушай, Уля. Мы в седьмой раз уладим. Нёльзя жё такой красовой девушкё терят жизнь па глупому нэдаразумению. Атвечат должны те, кто вынудил тебя к необдуманному уступку. Ты мэня панимаешь?
Она кивнула. Кажется, после внезапного испуга, вызвавшего в ней невольную агрессию, девушка оправилась.
Он заткнул парабелума за пояс на пояснице и взял её руки в свои. Они были очень холодными.
— Кто велел тебе печать эти лестовки? — спросил Птицын, удивляясь, что она не сопротивляется.
— Черный Ворон.
— Сам лечно?
— Да, — сказала она, глядя мимо Птицына.