Комбриг Кузякин, дружелюбно улыбнувшись, потянулся ко мне рюмкой.
Самогон действительно был как огонь и быстро вступал в кровь.
— А паскольку у нас общеет корни, — сказал Кузякин, хрустя квашеным огурцом, — то нам никуда друг ат друга не дётся. Да что надо мерится, таварищи. Вот мы передадим вам адин очений серьезный дакумент с прошьбой, чтобы вы ознакомили с нем всех свояй людее. Это новоиспеченное продленеет амнистии, падписаное Троцким, Якиром и Балицким.
Один из чекистов, достав с планшета лист бумаги, подал мне. Я пробежал одним глазом печатный текст: старая песня о радостях и привилегиях амнестии, которую советские власти очередной раз «дарили всем тем, кто сложит оружие и вернется к мирной жизни».
После меня эту фильчину грамоту перечитал сотник Бойко, потом казак Чикирда, и я уже вон удивился, когда к ней потянулся рукой и Ходя. Он долго вглядывался в непонятные для него, примитивно рисованные иероглифы, затем громко икнул и передал мне бумагу, оставив на ней масные отпечатки пальцев.
— Хуня, — сказал Ходя по-китайски.
Я тоже хотел было вытереть той бумажкой руки, но сотник Бойко, задзеленчав крестами, выхватил ее у меня, сложил в четыре раза и положил в нагрудный карман австрийского мундира. Любопытно, что с того момента все внимание красных командиров как-то враз перекинулось на сотника Бойко, будто теперь он, а не я, возглавлял делегацию.
— Да или инак, но мы должны это показать всем, — почтенно сказал сотник Бойко. — Каждый сам должен решать…
Резкий треск заглушил его дальнейшие слова — то Ходя взялся за гусиную дубинку, издавая такие звуки, будто в дробилку вбросили мамонтового бивня.
— Да прекрати ты в конце концов начиняться! — выверился к нему раскрасневший сотник Бойко и ударил кием-булавой о стол. — Слова нельзя сказать!
Ходя от неожиданности сапнул не туда воздух, похлебнулся и так, бедняга, чихнул, что мельненькие занозы костей полетели на стол. Он, задыхаясь, тяжело закашлялся.
— Дай же поесть человеку, — упрекнул я Бойкова. — Потеревенити всегда успеем.
— Хорошо-хорошо, — согласился он и слегка постучал кием-булавой Ходю между лопатками. — Носом дыши. Дать тебе чем-нибудь запить?
Ходя виновато кивнул. Чикирда подал ему кувшина с ряжанкой. Ходя взял его за ушко, как будто это был не трехлитровый жбанок, а обычная кружка, заглянула в него, как сорока в кость, нюхнула приплюснутым носом и принялась хлебтать.
Чикирда зачудованно смотрел на Ходю волосатыми, как шмели, глазами.
Дыбенко достал серебряный портсигар, открыл его, протянул через стол.
— Закурим, шо?
Сотник Бойко с Чикирдой взяли по сигарете, Ходя, не отрываясь од кувшина, потащил зразу две. Я скрутил «козью ножку» из своего табака, закурил и бросил глазом на двух чекистов, которые до сих пор сидели молча. Поймав на мой взгляд, тот, что дал нам фильчину грамоту, наконец отозвался:
— Не знаю, чево вы тянетесь и во что надеетесь. Ведь вайна-то акончилась. Народ приступил к мерному труду.
— Кто вам сказал, что война закончилась? — спросил я. — Даже глазу переговоры между нами свидетельствуют о том, что война продолжается.
— Это уже не война, а так… — махнул рукой Дыбенко. — Какая может буть война без армии?
— Будет еще и армия, — сказал я. — То есть она уже есть, но начнет свой рейд в определенное время. Вы в этом убедитесь, если, конечно, доживете до того часа.
— Чьо вон гаварит? — переспросил Кузякин.
— Вон гаварит, что в седьмой раз есть что впереди, — сказал Дыбенко.
— Ну да, вон правильно гаварит, — согласился Кузякин. — Впереди для неких аткриваются все вазможности.
Внезапно его длиннобразное лицо вытянулось ещё на пиваршина.
Я посмотрел туда, куда Кузякин выпучил свои балухи. Ничего удивительного там не было — просто Ходя вместо того, чтобы закурить, разорвал сигарету, высыпал табак на ладонь и, запихав в рот, начал жевать. Наверное, комбриг Кузякин не знал, что табак еще можно употреблять и таким способом, ну, может, немного не такой табак, но в военное время перебирать не приходится.
— Получается, вы ещё ничего не знаете, — сказал Дыбенко. — Ай-я-яй…
— Разрешите, я в седьмой раз абъясню, — вмешался в разговор тот, что подал нам фильчину грамоту. — Вы там савсьем адичали в свайом лесу, атарвались ат мера и ночево не знаете даже о сваей армие. Недавно жалкое астатки петлюровского войска действительно савёршили свой, как вы гаварите, рейд из-за польскаво кордона. Нада атдать етим смельчакам должное, дашли ни пачти да Киева, но пазавчера катовцы разбежали их в пух и прах[27].
— Этого не может быть! — воскликнул казак Чикирда. — Мы пришли сюда не для того, чтобы слушать лжи!
[27] Речь идёт о Втором зимнем походе (Ноябрьском рейде) украинского войска 1921 года, который закончился трагедией под Базаром.