— Вон что, прихадил в этот дом севодня?
— Да, приходил. Я боюсь его.
— Вон тебёт угрожал?
— Нет. Но он убивает даже своих бывших товарищей, ушедших из леса.
— Ничево не бойся, я защещу тебя. Блюдение девочка…
Он погладил ее волосы. В это мгновение Птицын действительно ее жалей и был готов сделать для нее многое.
— Я защещу тебя, Уля. Никаму ни пазволю абидеть…
Она не опиналась его нежностям. Птицын аж обездвижил, когда девушка склонила голову ему на плечо.
— Я хочу жить, — всхлипывая, сказала она.
— Да, да, канешно, ты строишь жгите. — Птицын снова гладил ее волосы, вдыхая их живой, дразняще-травянистый запах.
— Действительно? Ты меня не обманываешь? — она подняла голову, посмотрела на него покорными, однако горячими глазами.
— Ну, что ты, Уленька, что ты?..
Враз ее взгляд скользнул мимо него, напрягся.
— Там, кажется, кто-то есть, — показала она глазами на дверь.
Птицын достал из-за спины парабелума, подошел к двери, прислушивался. Потом резко их открыл.
— Нету вздесь никаво, успокойся, — сказал он, приоткрывая дверь.
Немного раздосадованный тем, что выпустил ее почти из объятий, Птицын двинулся назад и увидел, что девушка улыбается. Странная улыбка дрожала на ее устах, она ширела, ширела, и вдруг девушка засмеялась так громко и белозубо, что он смутился и съежился, не понимая причины ее смеха. Ему даже мелькнула незваная мысль, что она смеется над его мужской нерешительностью.
— А ты тоже не очень храбрый, — сказала она, все еще всхлипывая нервным смехом — Сразу побежал к двери.
И пока он, растерянный, думал, о каком страхе она говорит, девушка мельком протянула ему руку, повернутую вверх запястьем, будто в детской игре передавала ему сокровенный наперсток.
— Возьми.
Она сделала это так быстро и непринужденно, что он неслышался, как подставил ладонь. Думал, там какая-то безделушка, интересуинка — и нет, скорее всего, он ничего не успел подумать, потому что в его руке оказалась тяжелая и прохладная, величиной с немалую картофелину, немецкая «кукуруза».
— Это тебе передал Черный Ворон, — сказала она.
В ее второй руке он еще успел увидеть выдернутую чеку.
Наши ряды малели, пополнения не было, да мы о нем уже и не думали. Остерегались подосланных провокаторов, боялись предательств, которые обступали нас все плотнее. Что уж говорить о сексотах, завербованных из бывших наших вояк, если появлялись целые большевистские отряды, выдававшие себя за повстанцев. Разъезжая по деревням, они призывали смельчаков вместе сражаться против коммуны, а затем шедших с ними убивали в ближайшем лесу. Особенно заклятым был отряд Дерезы, сформированный из наших все-таки оборотней, ушедших служить в ЧК.
Покручи, зная наш язык и лозунги, наделали немало беды, пока мы их не выследили в лесу Мурзинском.
Дереза — краснопикий здорововило с кривой трубкой в зубах — именно загитировал в Мурзинцах семь парней, которые только и ждали, чтобы кто-то посадил их на лошадей. В отряд пристало сразу трое родных братьев Момотов и еще четверо их двоюродных и троюродных братусов, тоже Момотов, потому что в Мурзинцах чуть ли не с полусела прозывалось по Момотам. Все семеро были почти на одно лицо — кругловиде, смуглые, с утиными носами и лоснящимися глазами.
Дереза посадил их на лошадей, которых держал специально для новобранцев, и, попихтя трубкой, повёл отряд на свою лесную «сеч». Да еще не успели серомы прийти в себя от такого счастья, как их уже поджидала смерть. Только въехали в Мурзинский лес, аж тут на отряд Дерезы налетели «буденновцы», окружили со всех сторон, и, надо сказать правду, сильнее всего испугались братчики Момоты — семеро круглых лиц враз вытянулись и сделались долгобразыми, эти семеро смуглых лиц моментально побелели, а их утиные носы обострились, как у мертвецов; вот так — ещё не получили оружия, а уж вынуждены полячь ни за цаповую душу.
Зато спокойным был Дереза. Он только поднял вверх десницу и заверлал по-московскому, аж трубка выпала изо рта:
— Стойтё, братцы, мы же сваи! Нет стрелят!
Но никто и не собирался стрелять. Всадники взяли отряд Дерезы в плотное кольцо и только тогда, как приблизились почти вплотную, он заволновался: изношенное обмундирование «буденновцев» и их небритые щеки всколыхнули в нём ещё неосознанную тревогу.