Я вышел из себя от таких дурацких слов. Болтун этакий! Точно я нехристь какой, или сволочь, или черт его знает кто! За такую грубость самое правильное было бы оставить его повисеть еще часок-другой, но мороз трещал вовсю, не до шуток было. Вот я ему и говорю:
— Ты, парень, смотри ничего не режь, побудь-ка тут еще немножко, потерпи. Я сбегаю домой за лестницей, может, мне удастся снять тебя без поломки костей.
Не пожелал бы я вам видеть, что это было, когда я тащил по снегу десятиметровую лестницу в гору до самой вершины. Сначала я нес лестницу под мышкой, балансировал ею, точно комедиант на канате, потом просунул голову между перекладинами, наконец снял ремень от штанов и поволок ее, как санки. Ну и вывалялся я весь в снегу — ноги у меня скользили, то я падал на лестницу, то лестница — на меня; две недели спустя у меня еще по всему телу синяки были.
Когда я добрался до сосны, парень до того закоченел, что еле языком ворочал. Влез я туда, послал паренька вниз, а проклятый парашют в конце концов распутал и снял с веток. Упарился я при этом больше, чем при распилке трех кубометров дров. Потом мы подхватили лестницу за концы — и марш ко мне в лесную сторожку. Жена вертелась на постели от бессонницы, ломая голову, где я пропадаю так долго…
— Кого это ты, скажи на милость, ведешь? — говорит она, скорчив кислую мину, словно уксусу хлебнула.
Что я мог ей ответить?
— Ангела, — говорю.
А она выпучила глаза, подумала, что я вовсе спятил.
Но потом она все-таки заговорила, встала, надела юбку и кофту, пошла и приготовила нам кофе с ромом. Наш милейший «ангел» оттаял и до трех часов ночи все нам рассказывал. Жена, понятное дело, в слезы, расчувствовалась, когда он нам расписывал, как русские бьют этих зверей-гитлеровцев, только клочья летят. Там все, мол, русские генералы действуют: Конев, Малиновский, Рокоссовский, Толбухин, Ватутин, — хорошую они школу прошли. Гитлеровские вояки только глазами хлопают: ждут русских справа, а те, будто назло им, слева как начнут из пушек палить. Нацисты только подумают: ага, значит вот откуда они нападут. А русские-то опять совсем с другого боку им взбучку устроят! Словом, все военные фокусы да уловки, которым фашисты в школе учились, вовсе ни к чему в этой войне оказываются, потому что у русских что ни день, то новая выдумка и самая что ни на есть неожиданная. Русских солдат в бою видеть надо! Нет им по храбрости во всем свете равных! Как пойдут в штыки да закричат свое «ура! ура!» — ни одна живая душа не устоит — налетают как ураган. И у русских, мол, все уже наперед рассчитано: к весне и до нас пробьются и свободу нам принесут. И в этом, говорят, русские поручились нашим и сумеют слово сдержать, какие бы там громы ни гремели.
Я и сам расчувствовался. Понимаете, ведь человек целую вечность не слышал такого чистого и правдивого слова. Говорю:
— Ну, брат парашютист, а ведь ты взаправдашний ангел, давай я тебя обниму. Завтра же утром расскажу обо всем нашему лесничему. Он от радости с ума сойдет.
А он отвечает, что лесничему лучше ничего не докладывать, держать язык за зубами, как он с неба свалился.
— Ты, — говорит, — разузнай, между прочим, по округе, нет ли где по хатам еще других «ангелов», тут их спрыгнул целый десяток: трое наших и семеро русских — и теперь они должны поскорей собраться все вместе, потому что их ждет большая работа.
Рышанек — этот негодяй, самый злостный браконьер в наших местах — наверняка был вчера ночью в засаде на зверя; он мог кое-что знать! Спозаранку я побежал к этому подлому человеку. Было около половины девятого, когда я ввалился к ним в хату. Жена его что-то варила на плите — на весь дом лавровым листом воняло. Она поглядела на меня так сердито, что у меня аж душа в пятки ушла. Его милость Рышанек еще валялся на перинах. Я говорю:
— Рышанек, проклятый ты парень, не запирайся! Ты был ночью в лесу?
Он нахмурился, нахал этакий, и гудит:
— Да вон там с Марьянкой в ягоднике!
— Не ври, ведь я тебя видел! — кричу я и показываю ему кукиш со злости, как мне по долгу службы положено. Стану я шутить со всяким мужланом, очень мне нужно!
— Ни черта вы не видели, Громек! Это перед вами в лесу ангелы небесные пронеслись!
Как только эти слова слетели у него с языка, я мигом понял, что я у своего человека. Что ни говори, когда дело касается дичи, нет хуже человека, чем Рышанек, но во всем остальном это парень порядочный и на него можно положиться. Вот я и говорю ему напрямик:
— Ангелов небесных я тоже видел, Рышанек, и из-за них-то я и пришел сюда!
Рышанек сел в постели, губа у него от волнения отвисла, но он тут же ее подобрал, сплюнул на пол и накинулся на меня как дьявол:
— Не городите чушь, лесник, оставьте ваши фантазии!
— Какие там фантазии! — отвечаю я. — У меня ведь тоже один из этих ангелов небесных прячется в хате!
Видели бы вы Рышанека! Он сразу соскочил с постели и прямо в штаны обеими ногами, будто драгун по тревоге; вцепился мне в куртку, чуть все пуговицы не пообрывал:
— Послушайте, Громек; ведь у меня их тут пятеро, один прямо на крыше у трубы приземлился.
Что же тут долго рассказывать? К вечеру мы с Рышанеком отыскали в чаще всех остальных. Десяток ангелов с автоматами, гранатами, взрывчаткой и вообще со всем ангельским снаряжением, как полагается. Пятеро жили у меня, пятеро — у Рышанеков, и кормились они тоже у нас… Люди добрые, ведь я сам начал давать советы этому окаянному Рышанеку, где ставить ловушки на зайцев, чтобы как-нибудь прокормить наших ангелов! Ребята эти были что ветер; шмыгали по нашим местам во все концы и домой возвращались поздно, под утро, когда петухи кукарекают. Утром, накануне рождества, этот Лойза, что приземлился на верхушке сосны, отвел меня в сторонку и говорит:
— Так вот, папаша, сегодня вечером мы идем раздавать подарки, но ты об этом ни гугу!
У меня ноги затряслись от волнения. Говорю:
— А что же такое, Лойзик? Елочки?