12 марта 1943.
Завтра мы покидаем Женеву — скучный город.
Поедем в Германию со специальной миссией.
Я съездил еще раз полюбоваться озером Леман.
По пути мы остановились у винного погребка в старинном квартале. Там превосходное майенфельдское.
Изумительное вино — кто бы мог ожидать от швейцарцев! Мне всегда казалось, что они в этом отношении похожи на нас, северян, и их страна славится скорее молоком.
Но это майенфельдское действительно особенное. Слегка напоминает бургундское.
Вечером я смотрел американский фильм об архитекторе, которого преследует привидение.
Общее впечатление: очень сильный фильм. Жаль только, что демон говорил на французском языке с американским акцентом. Да еще на старофранцузском…
Видел несколько кадров из немецкой кинохроники: по снегу шли советские пленные. У всех мохнатые шапки; среди них были монголы.
Я не люблю немцев, когда они бьют в свои бранденбургские барабаны и дуют в дудки, но в остальном не могу не испытывать к ним симпатии. Это последние европейцы. В жалкой веренице советских пленных каждый второй косил.
Вечером я опять зашел выпить майенфельдского. Меня встретили очень вежливо, но сказали, что такого вина больше нет. Создается впечатление, что швейцарцы берегут его для себя. К слову сказать — это меня вовсе не удивляет.
Примерно до полуночи писал письмо Ингрид. Для порядка прилагаю копию.
Заранее радуюсь рейнскому. В ночном столике у меня стоит последняя бутылка шабли. На первый взгляд, ничего особенного: шабли… Во Франции его пьет каждый приказчик, но я его ценю чрезвычайно. Это вино, как человек: в молодости — живое и веселое, в старости — спокойное и уравновешенное… Вино с человеческой судьбой. А само имя — шабли!
19 марта 1943.
Уже третий день сидим в Веймаре.
Постельное белье чистое, а вообще — скучно.
Еще счастье, что я из Мюнхена прихватил с собой бутылочку бернкастельского — прекрасное вино, очень своеобразное. Пахнет дымом, и не только дымом. От него исходит запах вокзала. Оно пробуждает в человеке дорожную горячку. Выпьете бутылочку — и сразу чувствуете в себе желание ехать куда-нибудь.
Вероятно, это оттого, что под виноградником проходит дорога.
Пока, впрочем, мы никуда не едем: ждем разрешения посетить концентрационный лагерь в Б., расположенный неподалеку отсюда.
Приходил Грубер в черном мундире — мундир ему очень к лицу. Сказал мне:
— Вы должны немного потерпеть, заключенные решили подготовить вечер самодеятельности… Не будем отнимать у них этой радости. Впрочем, никто нам и не давал права запрещать такие вещи. Мы стараемся, чтобы каждое их желание было удовлетворено.
Оба старичка целый день спят. Вчера они очень серьезно рассуждали о том, не слишком ли долго мы ждем и не подрывает ли это авторитета Международного Красного Креста. Я объяснил им, что это государство относится к нам по-настоящему хорошо и снабжает нас из своих скромных запасов всем, чем только может. Вчера на ужин у нас были португальские сардинки и довольно любопытное на вкус красное вино.
Господин Гейдли купил у антиквара старинное издание «Фауста» и очень гордится своей покупкой. Страницы книги пожелтели и почти рассыпаются. Господин Гейдли с нежностью перелистывает их и замечает довольный:
— Только раз в жизни удастся сделать такое приобретение…
Он собирает старинные вещи.
Не знаю, как с книгами, но что касается вина — могу посоветовать: не придавайте большого значения запыленным бутылкам и старым этикеткам.
Я послал Ингрид открытку с изображением дома Гете. Мы провели там все утро. Много отвратительных белых скульптур и пикантная спальня.
Нас сопровождал какой-то занятный человек, говорят, что об Иоганне Вольфганге Гете он знает все. Я спросил его, как относился Гете к вину.
— Когда Гете родился, — ученым тоном произнес этот человек, — он не проявлял признаков жизни. Его положили в кастрюлю с вином, и только тогда повивальная бабка сказала: «Госпожа советница, он живой!» — и радость вошла в дом.