Так, а кто же еще остается… Ага, женщины! Ну, тут надо начинать от печки. Товарищи женщины, вы критикуете меня, человека, который так предан производству, что забросил семью, даже расстроил… Черт возьми, нет, сейчас такое время, что все иначе говорят о семье. Скажем так: обо мне, о примерном отце семейства здесь говорили весьма неуважительно. Поглядите на мою семью, на мою жену и детей! Сумел ли я позаботиться о них! Сын на хорошем месте, дочь по моей рекомендации стала заведующей отделом… Я, который так старательно печется о семье, чтоб не умел заботиться о предприятии? Как же это, скажите, пожалуйста, вяжется с честью и моралью?
Йозька, Патрчка Йозеф, директор фирмы Лина, что ты на это скажешь?
Я отношусь к этому со всей ответственностью и добавляю следующее:
Критика должна быть конструктивной. А какая же это конструктивность, если мне говорят, будто я ничего не понимаю в руководстве? Даже если бы это была правда, помогло бы это с политической точки зрения? Короче, была сделана низкая попытка критику превратить в избиение.
Так что же мы сделаем, старый добрый дружище? Используем все. И критику и избиение. Будем сечь их. И при этом беспощадно!»
— Пепа, как же ужин?!
Он еще раз сам себе улыбнулся и вышел из ванной. Хотя и небритый, но сияющий и успокоенный.
Ужин? Верно, ужин теперь будет кстати. Даже торжественный ужин был бы уместен. С тостами! Да здравствует критика, острое оружие.
Что было бы, если б мы этим оружием не умели защищаться от критики!
Перевод Р. Кузнецовой.
Ян Дрда{118}
АНГЕЛЫ ПАНА ГРОМЕКА
— Да, — вздохнул пан Громек, сидя в кабачке «У пристани», — сколько у добрых людей позади всякой нелегальщины, которой они занимались в эту войну! Конечно, как кому повезло. Наши места, я бы сказал, не располагают к подпольной работе. Радио у нас было только в жандармерии, за все эти шесть лет мне ни разу не попала в руки ни одна подпольная листовка, да и какой саботаж в нашей проклятой дыре! Хотел бы я знать, как может саботировать лесник в таком медвежьем углу, как наш! Приказать деревьям, чтобы они росли помедленнее, я не могу, а бурелом мы всегда делили между своими, чтобы в руки нацистов и сучка не попало.
Рыжий пан Винценц Громек, судя по его словам, — лесник. Родом он из Горной Стршилки и приехал на несколько деньков к сестре в Прагу. Инстинктом старого лесовика, который разнюхает любой скрытый ручеек и тайный родник, он сразу нашел прямую дорогу к кабачку «У пристани». Приносят пану Громеку кружку пива, он окунает могучие рыжие усы в пену и заводит непринужденную беседу о том, что делается на белом свете.
— Итак, значит, у нас этой нелегальщины вовсе не было. Не то, чтобы мы не хотели. Нет, мы были готовы учинить фашистам любую пакость. Но все случая подходящего не встречалось. Зато всяких приключений в последнее время было вдоволь — что правда, то правда. И больше всего с этими ангелами!
Это было в сорок четвертом году, перед самым рождеством, значит. Близилось полнолуние, ночи стояли тихие, ясные. «Черт возьми, — говорю я себе, — Громек Винценц, иди погляди в Черных болотах — знаешь ведь, что эти ребята-браконьеры непременно захотят ухлопать какого-нибудь зайца для праздничной пирушки». Не то чтобы мне было жаль для них куска мяса, а для порядка должен все-таки я знать, что у меня происходит в лесу и кто какую живность подстрелит.
Так вот, иду я этак в одиночку около половины двенадцатого через вырубку «у бродяги» (там замерз в прошлом году настоящий бродяга из Оубенца). Снег похрустывает под ногами, тишина, как в церкви. Тут так и подмывает закурить трубочку. Уминаю табак пальцем, чиркаю, пускаю дым, сплевываю и уже собираюсь прошмыгнуть мимо перелеска к вершине, да вдруг вздумалось мне поглядеть в другую сторону. А надо вам сказать, чтоб понятно было, когда мы вырубали года два назад на том участке деревья, то осталось там несколько сосен-семенников, таких красивых, высоких.
И вдруг я вижу, черт возьми, на одной из этих сосен лежит этакая великанская снеговая шапка, до того удивительная, что и сказать нельзя, и совсем она тут не к месту. И вдобавок, шевелится эта шапка как живая. «Винценц, — говорю я, — а ведь это не может быть снег, если на всех остальных соснах ни единой снежинки». Бегу туда, гляжу, ну, вы не поверите: на сосне, на самой верхушке, висит живой человек, ну, точь-в-точь как кукла на рождественской елке.
— Черт возьми, — кричу я ему, — ты кто такой?
— Я ангел небесный. Эх ты, деревенщина! — отвечает он сердито, и вижу я, что он все с какими-то шнурочками возится и подтягивает к себе это белое над головой. Понятно, я в ту же минуту смекнул, в чем дело.
— Ну, браток, ты перепутал малость, — говорю я, — ведь сочельник еще только через неделю!
— Конечно, — отвечает он мне на это, — но должен я подарки приготовить, как ты полагаешь?
— Так слезай вниз, я проверю, что это за подарки!
— Да я не могу! Пришло же кому-то в голову оставить посреди вырубки эти проклятые высоченные шесты!
Что же тут долго рассказывать? Мы еще минуту-другую вот так-то зубоскалили и переругивались, но вдруг это занятие перестало развлекать того, кто был наверху, он и говорит:
— Черт возьми, дядя, ты чех?
— Ну а кем же другим мне быть? Не видать разве птицу по оперенью?!
— Я имею в виду: порядочный и честный чех… На лбу у тебя не написано…
И когда я ему сказал, что у меня на этот счет все в порядке, он мне вдруг и говорит:
— Ну, так вот, лесник, слушай. Я парашютист, зовут меня Лойза, с тебя этого хватит. Я запутался здесь, на этой сосне, уже добрый час вишу и не могу двинуться ни туда ни сюда. Я сейчас, значит, перережу эти шпагаты и свалюсь вниз. Если поломаю себе руки-ноги, а это почти непременно случится, так тебе придется взвалить меня на спину и тащить домой. Или ты можешь также передать меня жандармам, но денька через два-три сюда придут мои товарищи, и тебе тогда несдобровать.