Я взял заключенного под защиту.
— Может быть, ему сегодня действительно не хочется.
— Эх, — заметил Шварц, — очень уж мы с ними нянчимся.
Вечером Франкини пытался убедить меня в том, что заключенные в Б. голодают, и сказал, будто ему удалось выяснить, что человек, отказавшийся от шоколада, — бывший актер берлинского театра, которого заставили сыграть эту роль.
Он не умеет видеть вещи такими, какие они есть, и принадлежит к людям, которые любой ценой хотят проявить себя.
Это было возмутительно. Я вынужден был дать ему отповедь.
— Франкини, — сказал я, — не позволяйте себе односторонними действиями вмешиваться в ход расследования. Для нас главное — ориентироваться на руководство. Вы можете расспрашивать кого угодно, но этого человека кто-нибудь должен вам представить.
Мне даже стало немного жаль его — он выглядел таким несчастным.
— Господин Олафсон, — спросил он меня, — вы действительно идиот или у вас что-то свое на уме?
А потом закричал как невменяемый:
— Ведь здесь совершается страшное злодеяние над людьми!
Гейдли потом объяснил мне, что у Франкини — чувствительная натура и что еще в студенческие годы он выпустил два сборника стихов. Этим можно кое-что объяснить. Во всяком случае, нужно как можно быстрее уехать отсюда, боюсь скандала.
22 марта 1943.
Мы находимся все время только в так называемой «зоне». Гауптштурмфюрер Шварц утверждает, что совершенно незачем утомлять себя осмотром всего лагеря. А этот полоумный Франкини опять стал проявлять неуместное любопытство — просто невыносимо. Я сказал Шварцу:
— Говорят, что для вашей супруги здесь открыт манеж?
— Да, — ответил он, — ребята ее любят. Называют commandeuse[111]. Она сейчас как раз в Reithalle[112].
Мы отправились взглянуть на нее.
Я увидел стройную светловолосую женщину на черном коне.
Она очень мило приветствовала нас хлыстиком.
Франкини исчез. Я успокоил Шварца, сказав, что несу за все полную ответственность и считаю его своим другом. Я чувствовал необходимость проявить по отношению к этим людям хоть немного учтивости за все, что они для нас делали.
Шварц сердечно пожал мне руку. Мне стало больно — мои руки становятся слишком нежными. В Стокгольме снова займусь боксом.
Утром Грубер принес мне бутылку рюдесгеймского вина… По запаху слегка напоминает жасмин. Я был немного разочарован, мне оно кажется сладковатым.
Во всяком случае, это поистине редкое внимание. Так я и отмстил первый весенний день: вином, пахнущим жасмином. Нет ли тут также штейнбергского, его запах напоминает сирень, а рауентальское пахнет резедой.
Придется снова объясниться с Франкини по поводу его излишнего любопытства.
Гейдли ведет себя хорошо.
Когда мы возвращались, ко мне подбежал ужасного вида человек и закричал:
— Сударь, я хочу поговорить с вами! Ради всего святого, сударь, выслушайте меня…
В последнюю минуту подоспела охрана. Мне повезло. Шварц сказал, что из барака для умалишенных, находящегося поблизости, вчера убежало четверо больных.
Сегодня вечером мы приглашены. Гауптштурмфюрер Шварц устраивает Kameradschaftsabend[113] и приглашает нас к себе запиской, оформленной с большим вкусом, — с немецкой орлицей и напечатанным розовыми буквами лозунгом «Arbeit macht frei»[114].
Этот лозунг написан также на щите, висящем перед входом в концентрационный лагерь.
[111] командирша (франц.).
[112] манеже (нем.).
[113] дружескую вечеринку (нем.).
[114] «Работа освобождает» (нем.).