— Да, елочки. А главное, фейерверки, чтоб торжественнее было!
В половине пятого, едва стемнело, они исчезли из хаты. Лойза ушел последним. Он вернулся на крыльцо и шепнул мне, что если, мол, я хочу этот праздник увидеть, так незадолго до полуночи мне надо взойти на Чертов пик и полюбоваться оттуда на все это великолепие.
Ну понятно, ужин в этот вечер для меня был не в ужин. Когда я обгладывал заячью грудку в черной масляной подливке, у меня тряслись руки, и я то и дело поглядывал на часы. Жена ворчала, что никогда от меня путного слова не услышишь, а я сидел как на иголках. В половине одиннадцатого хватаю двустволку, говорю: «Жена, хоть и праздник, а служба службой», — и не успела она рта раскрыть, как я вон из хаты.
Ночь, скажу я вам, — только картину рисовать. Луна полная, небо чистое, морозец крепкий, снег весело похрустывает под ногами. И тишина… аж ушам больно! Забрался я на самую макушку пика — там у старых буков есть такая еловая поросль за камнями. Уселся на кучу хвороста, трубочку прочищаю, и тут мне вдруг в голову пришло: куда же это наши ребята все-таки отправились!
Но не успело все это толком улечься в моей башке, как вдруг слышу: хруп-хруп — хрустит снег в буках… и — гром тебя разрази! — в трех шагах от меня этот негодный Рышанек — не браконьер, а разиня! Ему бы вместо сапог лапки кошачьи, чтоб подкрадываться потихоньку, как злой дух. Очень уж я обозлился.
А он только засмеялся:
— Потише вы, Громек! У каждого свое дело…
И садится рядом со мной на ту же кучу хвороста. Ну, мое почтение, если выскочит на нас обоих лесничий, так его удар хватит! Браконьер с лесником вместе в полночь сидят в засаде на зверя! Но ничего не поделаешь. Ругаться с ним я не мог, этот дурень мне вообще не отвечал, уставился в сторону долины, будто хотел просверлить глазами ночную тьму. И я, понятно, тоже.
Когда мы уселись и затихли, честное слово, я услыхал, как у меня бьется сердце: тук-тук-тук-тук… Так громко, что, наверно, и Рышанек должен был слышать. Так вот, сидим мы; сидим час, еще полчаса; внизу, в Гарасицах, в Тманеве, на Белой горке, уже давно пробило полночь; мороз крепчает, только деревья потрескивают, и все ничего и ничего. Я уже превратился в ледяную сосульку… Каково же было тощему Рышанеку в его потертой куртке! Однако парень и глазом не моргнул, словечка не проронил, только весь в клубочек, как ежик перед лисой, свернулся, посасывает потухшую трубочку да слюну глотает.
На меня страх напал: вдруг с нашими ребятами что-нибудь приключилось? Там внизу, в деревушках, повсюду гестаповцы, на дорогах патруль на патруле, в Бржечковице полным-полно немецких жандармов… Я даже начал бранить себя, что отпустил ребят одних, не пошел с ними сам. Я ведь знаю каждую тропку, каждый кустик, все укромные уголки и мог бы пригодиться при этой раздаче подарков. Я взглянул на часы — уже половина второго. Должно быть от холода, я дрожал всем телом, меня точно ледяным током пронизывало. Гляжу на Рышанека, а он и в ус себе не дует. Хоть бы слово сказал, и то бы веселей стало. Говорю:
— Слушай, ты каменный, что ли?
Но тут Рышанек вздрогнул, схватил меня за руку… Честное слово! Глаза у него — как у ястреба… Глубоко внизу под нами, в отдалении на равнине, вот так, к юго-западу, выскочил крохотный огонек или почти искорка, не больше чем огонек грошовой свечки. Один только миг — и вдруг все небо разверзлось!
Отроду я ничего подобного не видывал: от земли оторвался огромный огненный столб, точно распахнулись врата преисподней; он взвился вверх, как ракета, рассыпался во все стороны, и в ту же минуту небо заполыхало пламенем. Наш дедушка рассказывал о таких огненных столбах, которые, мол, в старину стояли в небе и предвещали войну. Ну, черт побери, это был столб так столб! Дедушка бы на карачках ползал! И еще два раза взлетел огонь, а зарево тем временем разлилось во всю ширину — на полнеба — и полегоньку поднималось все выше.
Сердце у меня захолонуло, я онемел, только вцепился в рукав Рышанеку. Рышанек вскочил — огонь отражался у него в глазах, — втянул в себя воздух, точно испуганный олень… Тут послышался откуда-то из глубины глухой гул, и земля содрогнулась.
Я не знаю, что я сделал в ту минуту, а Рышанек, этот браконьер несчастный, вдруг бросился мне на шею и давай меня целовать. Я даже перепугался — еще задушит, пожалуй. И тут мы, старые дурни, стали целоваться, словно Еник с Марженкой в «Проданной невесте», как их рисуют на фарфоровых кружках, и давай плясать на вырубке, будто два медведя.
— Подарки! Лесник! Подарки! — вопил Рышанек, точно с ума спятил.
И я тоже:
— Фейерверки! Все в клочья разнесли золотые ребята!
Мы возились, пока совсем не запыхались, а снег вокруг утоптали, словно стадо коров у одной кормушки. И глаза у нас у обоих блестели, как у кошек, но только от слез. Я не совру вам нисколько, мы ревели, будто малые дети, от радости, что наши тоже не сдаются перед этими гитлеровскими бандитами, что золотые русские ребята дают нам такие замечательные уроки, как бить этих зловредных гадов, что распоряжаются в нашей стране, что… что… Ну, словом, когда парни утром вернулись целы и невредимы, — так мы на радостях как следует промочили глотку. Это была аллилуйя, черт возьми, век не забуду…
И пан Громек, точно у него вдруг ужасно пересохло в горле, шумно втянул в себя одним духом все, что было в кружке.
— А что было дальше? — спросил кто-то.
Пан Громек только глазами повел:
— Ну, что могло быть? Высидели эти ангелы в нашем полесье до самого мая и здорово насолили фашисту — такого и не придумаешь.
Потом он пригладил рыжие усы, потыкал пальцем в потухшую трубку и добавил осторожно:
— Да, нелегальщины у нас не было, для нее наши места не приспособлены. Зато приключений, дай бог всякому!
Перевод В. Чешихиной.
Карел Брадач{119}
ТРИ ТЕАТРАЛЬНЫХ ПЕРСОНАЖА ИЩУТ АВТОРА
(Совсем не по Пиранделло написал Карел Брадач)
Людвик Ашкенази{120}
СТРАНИЦЫ ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ ОЛАФА ОЛАФСОНА, ЧЕЛОВЕКА НЕЙТРАЛЬНОГО