«Как раз шесть новеньких зарядил!» – от восторга он прикусил гноящуюся губу. Но если в долине и мелькали одинокие машины, то они больше не приближались к деревне, а двигались за горизонт, в сторону города. Время шло. На въезде в город зажгли поминальные костры. Изредка хлопали выстрелы. Деревенский холм же оставался пустынным и тихим, и только речные волны монотонно омывали разбросанные в русле стволы берёз.
– Опять лисы бегают, – нахмурившись, сказал старик Томас и закашлялся оттого, что давно ничего не говорил.
Полз вечерний туман. Стало неприятно и зябко.
– Всех бы перестрелял. Жаль, лишних нет, – буркнул Томас и крикнул в сторону покосившегося, но ещё целого дома: – Какой лисий воротник был бы у тебя, старушка моя! Лисий мех тебе не идёт, конечно, да кто тебя здесь увидит? А лис тут, вон – стаи бегают! Выкармливают щенков своих паршивых.
Из дома слышался звон посуды, бой часов, и он не расслышал точно, но, похоже, она ласково назвала его в ответ романтиком. «Уж такой бы воротник ты мне добыл!» – Да, вот так. Томас усмехнулся. Подумав о жене, он вспомнил, что она только-только принесла ему горячий чай, как делала это каждый вечер последние сорок лет. Дымящаяся чашка стояла тут же, на земле. Сегодня жена подала ему какую-то терпкую бурду из сосновых иголок и ромашек. Неужели речная вода? Редкостная гадость! Даже печенья нет. Обхватив чашку руками, он подставил щёки под плотные клубы пара.
Так они жили несколько дней. Никакие попытки вывезти стариков из деревни не увенчались успехом: ни уговоры сыновей, ни слёзы дочерей, ни даже истерики, вплоть до катания по полу и битья посуды, которые устраивали внуки по наущению старших, – ко всем Томас остался равнодушен. Он объявил о своём решении внезапно и коротко, так, что над столом повисло кислое молчание. Затем всех будто подожгло изнутри.
– Пап, ты совсем из ума выжил?! – кричала младшая дочь Лиан-на. – Подохнуть, как последняя скотина! Ради чего? Или вокруг дома мало могил?
– Манипуляции со мной не сработают, – холодно отвечал Томас, поправляя лацкан парадного пиджака.
– А дети? Ты хочешь, чтобы вся семья осиротела без тебя? Какой смысл теперь-то здесь оставаться? Это какая-то старческая предсмертная философия?!
Он молча вышел из гостиной.
В конце концов его младший брат Карл Вейн, в бессилии всплеснув руками, уехал вслед за остальным семейством в колонне разноцветных машин. Об их недавнем присутствии напоминали лишь битый сервант, горы книг на полу и гниющие остатки праздничного ужина. Каждый день Томас бушевал, кричал и злобно щурился, чтобы жена разобрала наконец этот бардак, но по глупости или старости она забывала. Из-за смрада, который источали объедки, прогнившие продукты в подвале, вставший водосток и труп кошки на кухне, Томасу приходилось спать во флигеле и ходить за водой вниз по холму, к заброшенному колодцу.
Тропинка, по которой он когда-то гулял со своим отцом, а его отец – со своим отцом, начиналась на самом краю деревни и уводила в небольшой вишнёвый садик, где Томас, будучи семилетним мальчишкой, впервые поцеловал соседскую дочку. До сих пор он помнил её сосредоточенное лицо и пухлые губки, но никак не мог вспомнить имя. Она ли хвасталась перед ним платьем в белый горошек, кокетливо поправляя волосы? На ней ли женился сосед из дома напротив? А что потом с ней стало? Сейчас здесь простиралась буро-зелёная трясина, и Томасу приходилось пробираться медленно, прощупывая каждый шаг и цепляясь за торчащие из воды коряги – некогда пушистые вишнёвые деревья. Болотная топь временами бурлила, выпуская тягучие жирные пузыри, которые, лопаясь, источали невыносимое зловоние. Как только по долине пробегал очередной тяжёлый гул, от которого гудела и пылала голова, а в городе поднимался вой сирены, болото оживало. Оно училось дышать.
Когда-то Томас представлял себе всё иначе. Самостоятельно выбрать свою смерть показалось ему делом благородным и возвышенным, словно его жертву должны были воспеть в легендах. Особенно сейчас, когда последние земляне навсегда лишились своей культуры и памяти. У них не осталось ни врагов, ни ошибок, ни уроков прошлого, а впереди их ждала жизнь, полная отравляющей горькой надежды, что однажды станет как прежде. Ему хотелось, чтобы жертва, которую сейчас приносит он, Томас Вейн, в этом одиноком доме на опустевшем холме, стала благословением для избранного человечества. Символом, дающим им шанс возродиться где-то там, среди звёзд, далеко от погибающей Земли. Пока в сотнях километров под ними миллионы людей, не спуская глаз с неба, ясно осознают свою судьбу. Он даже приготовил по этому поводу особый костюм.
Но когда гул впервые достиг границ области, когда Томас впервые его услышал, у него перехватило дыхание. Он только что спустился с холма – это и так давалось ему с трудом – и почувствовал, как лёгкие будто бы схлопнулись, стянутые жёстким кожаным ремнём. Руки и ноги обмякли, как у тряпичной куклы. Не слушались. Он задыхался. Ведро выскользнуло из рук и, звякнув, исчезло среди тины и мха. Голова закружилась; на мгновение он потерялся. Томас засучил руками, пытаясь ухватиться за корягу, и тут же, навалившись на подвернувшуюся лодыжку, рухнул по колено в болото. В глазах потемнело. Брызнули слёзы. Томас услышал собственный резкий вдох, и боль пронзила его с такой силой, что он взвыл, как подстреленный волк. Вгрызаясь зубами и ногтями в тропинку, он едва вытянул себя на твёрдую землю, обхватил ногу руками и захныкал. Гул постепенно усиливался. Томас всем телом ощущал жар раскаляющегося болота, но проклятая нога, ещё и без ботинка, непроизвольно поджималась и не желала крепко стоять на месте. Томас размазал по лицу грязь и слёзы, пытаясь очистить глаза, встал на четвереньки и, проклиная богов и людей, правительство и собственную семью, которые бросили его умирать на этой чёртовой Земле, пополз обратно на холм. Время от времени он садился, пытался сделать глубокий вдох, но не мог. Воздух вокруг сгущался. В голове невыносимо жужжало, и Томас цеплялся за единственную мысль, которая толкала его вперёд: «А если жена ушла? Решила, что я помер, и уехала? Будь ты проклята, старая кляча! Чтоб черти плюнули на твою могилу! А если Карл её увёз, пока меня не было? Господи, я умру здесь в одиночестве…»
– Довольны? – рычал он себе под нос, захлёбываясь от отвращения. – Ждёте, что я здесь подохну? Нет, такого удовольствия я вам не доставлю! А тебя лично придушу! Только доберусь до верха.
Наглотавшись грязи и травы, он в конце концов взобрался на холм, откинулся на спину и что было сил закусил руку. В пальце щёлкнуло. Выступила кровь.
– Вот он – я! Живой я! – вдруг расхохотался Томас и ткнул окровавленным пальцем в небо. – Слышали, поганые предатели? Вы оттуда внимательно смотрите? Ничего, ничего у вас нет! У меня хотя бы этот ад есть, а у вас впереди – пустота!
Его голос пронёсся над верхушками деревьев и растворился. Тогда-то Томас и увидел в небе след от упавшего метеорита в первый раз: небо рассекала вьющаяся багровая полоса.
– Почему вы отреклись от меня? – Лицо Томаса скукожилось и стало похоже на гниющую сливу. – Почему? Вы – моя семья или вы такие же, как он? Как неблагодарное ничтожество! Он отрёкся от всего святого, что я ему дал. Может, он забрал их у меня? Теперь смотрит и радуется? Хочет увидеть, как я коньки отброшу? Никогда – помяни моё слово! Это ты подохнешь один, никому не нужный! А обо мне будут вечно петь песни!
Томас резко клюнул носом и проснулся, всё ещё ощущая вонь гниющего болота. Шея у него ныла. Губы иссохли, потрескались. В горле так пересохло, что язык прилип к нёбу и с трудом ворочался. Он понял, что видел сон, а сам сидит всё на той же клумбе канны, в той же скрюченной позе.
Деревня погрузилась в кромешную темноту. Алый смог, весь день стоявший над холмом и долиной, рассеялся, и стало видно, как тлеют вдалеке жёлтые огни аэродрома. Кое-где – кажется, на берегу реки, в вишнёвом саду и ещё на старом кладбище – поднимались вверх плотные столбы дыма от недавно упавших метеоритов. Земля в тех кратерах вздымалась и изрыгала пепел.
Но вокруг деревни воздух был холоден и прозрачен. Пах серой и гарью. В багрово-чёрном небе Томас едва различил следы, оставленные спасательными самолётами. Сегодня он их вновь проглядел. Ему опять подумалось, что прямо сейчас десятки выживших счастливчиков-землян поднимают на станции тост за своё вновь обретённое будущее. Должно быть, там, наверху, семейство Вейн счастливо празднует избавление от немощного старика, подарившего им всё, чем они владеют теперь.
«Чтоб вы там подавились!»
Придерживая ногу, обёрнутую в обрывки платьев, Томас медленно распрямил колено и скривился: щиколотка невыносимо ныла, но он не хотел смотреть, вспухла ли она или, возможно, посинела. Он долго и бессмысленно таращился в темноту долины и на кратеры, вслушивался в далёкие звуки выстрелов, отгоняющих желающих попасть на аэродром, и представлял, как бы сам стрелял лисиц и лисят, а жена принесла бы ему вкусный горячий чай. Несколько раз она, кажется, позвала его ужинать, но есть ему совсем не хотелось.
«Какая гадость этот хлеб из опилок. Ешь его сама!» – думал Томас. Постепенно он снова ушёл в себя.
Сколько времени прошло, неизвестно. Томас открыл глаза, смахнув набежавшие от ветра слёзы, сощурился, несколько раз сжал и разжал веки. Руки и плечи у него затекли, пальцы замёрзли, но только что он отчётливо услышал шорох. Возле забора был некто. Некто чужой. Томас уже протянул руку, намереваясь схватить ружьё, когда через открытую калитку в сад вошёл человек с агвентиловой свечой и небольшим букетом в руках. Он был высокий, плечистый, на вид молодой и, похоже, в военной форме. Свеча отбрасывала яркий тёплый свет на его усталое лицо. Томас нахохлился, завернулся покрепче в плед и стал похож на взъерошенного воробья.
– Очередной благодетель? Пришёл нас спасти? Я даже соскучился по вашему нытью! – воскликнул он, внезапно развеселившись. – Я понял! Теперь вы унизились и до убоя стариков, которых и без вашей помощи снесёт с лица Земли? Кому я тут выдам ваши грязные секретики, скажи на милость, если из выживших – одни собаки? Или ты пришёл по заказу нашей дорогой родни?
Человек молча поставил свечу на землю и сел рядом с Томасом.
– Если ты пришёл дознаваться до проекта «Сателлит-5», то можешь сразу проваливать! – продолжал старик. – Данные о вирусах мы давно вывезли на станцию, подальше от вашего любопытного носа. Помилуй! Может, сразу пулю в лоб?! Или же тебя прислали нас вывезти? Так-то мы с женой не нуждаемся в подачках! Катился бы ты отсюда на станцию, сынок, пока по головке не прилетело. Ради чего шляться в самом эпицентре прилётов?
– Здесь ничего не изменилось, – холодно сказал молодой человек. – Удивительное постоянство.
Конец ознакомительного фрагмента.