Сергей Павлович кивнул:
– Человеком быть непросто с тех пор, как Он шагнул с креста в вечность. Шагнул за всех – кающихся. Вот Он действительно показал путь…
– Вы верите, что так в самом деле было?
– Верю. Но это неважно – было, не было. Даже если придумали. Всё равно была начата дорога. Это был рубеж. Жизнь без покаяния, осознания – ничто. Без совести – пустышка. Муляж мнимой свободы. Никакой ответственности, даже перед собой. Только удовольствие и комфорт. Путь в никуда. Нет, я не говорю, что надо жить по струнке. Без ошибок, падений, проступков не узнаешь себя. Своё дно. Дело в том, что, узнав, не хотят подниматься. Не все даже понимают зачем. Зачем так напрягаться? Искать ответы. Стремиться к звёздам. Ведь всё уже дано. Вот тебе шаблончик жизни! Посмотри, как ладно скроен! Дом, машина, карьера, успех. – Сергей Павлович защёлкнул футляр и отошёл от окна. – Впрочем, невольник – не богомольник, как бабушка говорила. Это надо прожить, прочувствовать на своей шкуре, лишиться напрочь её!.. А шкуру-то у нас пуще всего теперь берегут. Не душу.
– Чудной вы! – вырвалось у Никиты.
Сергей Павлович рассмеялся, от души, откинув голову:
– Ты, верно, ждал другого разговора на прощание? А меня вот куда понесло…
Никита выпрямился:
– Я… я ничего не ждал. Не было ожиданий. Просто пришёл. С вами было легко разговаривать, обо всём.
– Да уж, со мной легко разговаривать, я вещаю за двоих.
Никита улыбнулся:
– Возвращайтесь. Когда здесь станет… спокойнее.
– Непременно. – Сергей Павлович тоже улыбнулся.
За улыбками у обоих скрывалось знание, что «непременно» значит «никогда». Норвегия и Ецк для них – совсем разные стороны.
– Пойдём в комнату, я кое-что отложил тебе.
Сергей Павлович протянул ему два малоформатных томика: Цветаеву и Окуджаву. Окуджава – совсем крошка, в соскальзывающей суперобложке с золотым тиснением.
– Мои вечные спутники. Неразменные. Пусть и твоими побудут. Они никогда не устареют. Открой. Любую. Посмотри, что выпадет.
Никита заложил палец на томике Цветаевой, примерно одна шестая от начала. Прочёл:
– Вот как! Пусть так и будет! До встречи, Никита. Береги себя.
– Вы тоже.
Они обнялись. Некрепко, вежливо, осторожно. Руку Сергей Павлович пожал куда сердечнее. Постоял на площадке, провожая. Улыбнулся ободряюще, отсалютовал ладонью. Никита спускался медленно. Тянул токающую ногу. В этом подъезде, наверно, много стариков живёт. И они так же спускаются, придерживаясь за перила. Кому-то помогают соцработники, кому-то – родственники. Раньше мама выводила бабушку во двор, на скамейку, за которой рос куст сирени, огромный. А в городе – розы и липы. Всё цветёт друг за другом. На газонах – георгины, крокусы и всякая степная мелочь. И стаи голубей. Были. Никита иногда смотрел фото нынешнего Ецка. Находил в аккаунтах корреспондентов и местных. Ецка разбитого. Летом зелень сгладит, затянет щербины. А зимой и ранней весной город гол. Зияет ранами. За фанерками и одеялами по вечерам не видно огней. Но жизнь есть. Она всегда есть. Правда, мама?
Ты хорошо это знаешь. Иначе бы ты не ставила лук в квадратики света на кухне, чтобы срезать первые жгучие стрелки в салат. Даже сейчас ты их ставишь. Особенно сейчас! Почему же ты так не хотела, чтобы я тоже узнал эту жизнь?! Беспокойную, острую, вопреки. Но я всё-таки узнал её. Хоть и с другой стороны. Я вернусь, мама. Поверь, когда твой страх догоняет тебя, то уже не так и страшно. Ты встречаешь его, как сотни раз до, во снах. Ты теряешь что-то в этой схватке, да. Пару пальцев, например. Но ты свободен в итоге. Свободен, мама! Разве не ради этого мы вошли в эту войну? Чтобы быть вольными. Выбирать. Чтобы снова узнать для чего. Как когда-то давно, на заре мира, двое выбрали знание и изгнание. А позже – на кресте – Он выбрал любовь. И прощение. Не смейся, мама, я не сошёл с ума, не плачь, обними меня. Твой хромой беспутный сын хочет домой. Играть сюиты. Вздрагивая, замирать, когда летит-гудит чья-то смерть, но играть! Это и значит жить.
Он вышел из подъезда. Дверь тяжело хлопнула за спиной. Через арку шумел бульвар, мелькали по тротуару посыльные с разноцветными коробами за спиной на смешных, жужжащих моторчиками мопедах, велосипедах ли… Никита закинул рюкзак на плечо, поправил капюшон и, прихрамывая, пошёл к метро. Он никогда так ясно не чувствовал своё тело, увечное, но живое, свою душу – расправляющуюся, как лепесток на свету. Наверно, Русалочка, танцевавшая на ножах, чувствовала то же. Есть боль, несущая свет. Две сестрицы за твоим плечом. Одна плачет, другая улыбается. Вяжут узелки на твоей жизни. Неповторимый узор. Мама, примешь меня таким? Со всей тревогой, что я принесу? Со всей заботой, что я постараюсь дать вам? Нам не убежать из-под снаряда, если осколки уже сидят внутри. Помнишь, как в сказке дьявол разбил зеркало? Он продолжает их бить – человеческими руками. Сеет страх, смуту, сомнения. Бесконечную ложь. От неё больше всего устаёшь. Но Герда отогрела Кая, и осколок растаял! Неужели мы не сумеем так же?
Когда разверзаются небеса, приходит время смотреть друг другу в глаза. Через слёзы. И даже если не сможем, если зажмуримся, то всё равно обнимем друг друга. И осколок растает.
Декабрь 2022 – апрель 2023 г.
Лена Мейсарь
Временна́я петля
На улицах не было ни души. Кругом валялись отколотая черепица, оконные рамы и обгоревшее тряпьё. Торчали из земли остатки кирпичных стен. Сквозь красноватое марево, окутавшее деревню, едва проступали силуэты пустующих домов. Душная, гиблая тишина. Здесь, у околицы, прямо в зарослях распустившейся канны, сидел старик. Голова его слегка покачивалась из стороны в сторону.
Беспощадное августовское солнце успело скатиться за горизонт, но земля по-прежнему дышала жаром. Тёплый медовый аромат пижмы сливался с запахом свежих опилок, травы и сочной водяной прохлады: у подножия холма, где ютилась деревня, извивалась некогда полноводная река. Лишь иногда казалось, будто в дурманном цветочном благоухании проступают металлические нотки, похожие на запах в литейном цехе. Дымные, острые, прогорклые, как чистый джин. Было в этом нечто первобытное и вместе с тем невыносимо убаюкивающее.
Вдруг отчаянно взвыла овчарка, прежде жившая в доме на углу, – теперь облезшая и костлявая настолько, что ошейник, если бы не врос намертво в её шею, несомненно бы слетел, – вслед ей подтянулся целый хор надрывных голосов, и свора некогда домашних собачонок погнала со склона последних живых котов. Старик встрепенулся, крякнул, запахнулся в истёртый, замасленный плед, на котором прежде сидел, и потёр глаза. На миг ему подумалось, что на другом берегу реки мелькнул огонёк. Он выбросил из-под пледа руку, ухватился за ствол ружья, лежавшего тут же, среди цветов, и замер.