– Прощай. – Влад крепко сжимает его руку. – Может, и свидимся, когда домой приедешь.
Никита кивает. По лестнице мимо пробегает доктор, молоденькая, в светлом костюме, стучит каблучками, бросает быстрый взгляд, улыбается. В окно бьёт солнце – добралось и сюда, пятнает бетонный пол с мазками белой краски, стену, бликует на кнопке лифта.
Никита, прихрамывая, уходит. Влад достаёт ещё одну сигарету, зажимает её губами, прикуривает. Садится поудобнее, поправляет руку в белом треугольнике. Жмурится на солнце, потом, приподнявшись, рывком распахивает форточку пошире. Из неё доносятся далёкий шум шин по мокрому асфальту, плеск, писк светофоров и птичьи трели. Весна. Его двадцать первая.
Когда его выписали, совсем потеплело. Ветрено, по-мартовски, но тепло. Пыль и окурки закручиваются в мини-вихри у бордюров. Через серо-жёлтую траву пробивается зелень: у крышек люков, там, где теплотрасса.
Никита шёл, закинув рюкзак на плечо. Бандану повязал как платок на шею, на голове капюшон толстовки. Он никому не сказал о выписке. Ни Ане, ни Сергею Павловичу. Он хотел вернуться домой, взять скрипку в руки, а потом написать Ане, спросить, нужен ли где-нибудь скрипач, который играет просто так, чтобы люди не падали за край. А если уж полетят, то чтобы легко. Как перо из крыла на воду… Можно и прямо сейчас написать.
Аня перезвонила сразу:
– Нужен, Никита. Я в хоспис езжу. Там все нужны. И всем: и тем, кто уходит, и тем, кто рядом. Играй им, Никита. Под музыку легче, она примиряет с непоправимым. Я поговорю с главврачом.
– Тот парень…
– Влад?
Никита знает, что она улыбается, хоть и не видит её.
– Да.
– Завтра поеду к нему. Перевели в другой корпус, туда пускают.
– Купи ему сигареты. Марка на «в» вроде бы…
– Знаю, – смеётся. – Уже написал. А ты… кому-нибудь сообщил, что выписали?
– Нет. А что?
– Сергей Павлович уезжает.
– Когда? Куда?
– Кажется, в Норвегию. Он не сказал. – В голосе Ани сквозит смущение. – Он передал мне свои проекты. Благотворительные. На всякий случай, если у него не получится дистанционно курировать.
– Ясно. Скоро?
– На следующей неделе. Я думаю, он бы сам сказал, но он же не знал, что тебя выписали, и…
– Спасибо, Анют. Я позвоню ему. Владу привет.
Сергей Павлович жил на бульваре недалеко от Агриппины Ивановны. Никита отправился прямиком туда. Нога устала быстрее, чем он предполагал. Всё-таки по земле ходить – это не по коридорам больничным. Но он упрямо хромал. Пусть. Быстрее привыкнет.
В парадной перевёл дух. Постоял, навалившись грудью на перила. Потом присел на ступеньку. Вытер мокрый лоб. Выудил из рюкзака бутылку с водой. Два неспешных глотка. Боль отступает.
Сергей Павлович жил в старом доме сталинской постройки. Закруглённые выглаженные перила, ступени, стёртые в середине. Фикус на подоконнике, коробка с журналами, пара книг. Никита поднимался медленно. У двери долго смотрел на звонок. Он никогда не был здесь, хотя знал: вот дом, вот подъезд, номер квартиры знал. Сергей Павлович приглашал, но всегда находился повод отказаться. Вдавил чёрную кнопку в сероватый квадрат. Ему показалось, что прозвенело где-то далеко в недрах квартиры, а потом понял, что это сердце слишком гулко стучит: то ли от подъёма, то ли от волнения.
– Никита!
Сергей Павлович стоял на пороге. В домашнем халате (бархат, парча?). Барский наряд.
– Выписали? Проходи, дорогой! – Он посторонился. – Что ж ты… Сразу из больницы?
– Да, сразу.
Никита шагнул в полумрак прихожей, поставил рюкзак на пол. Сел на банкетку, откинулся к стене, увешанной пальто и шарфами. Мягко, пахнет дорогим парфюмом. Чем-то хвойным… Сергей Павлович щёлкнул было выключателем, но передумал. Свет, мигнув, погас.
– Переобувайся. Тапочки все там – в ящике под банкеткой. Если захочешь. Я чайник поставлю.