В Буденко Никита попал в марте. Когда регенерация тканей позволила приступить к следующему этапу. Он заметно хромал, но больше всего уставал именно стоять. Поэтому Аня ставила ему высокий барный стул на сцену. Аня… Она в очередной раз умело и безмолвно подставила плечо, но даже с ней Никита не мог говорить до конца о том, что болело и кровило внутри, даже когда снаружи зажило.
Восемь лет назад, убегая с мамой под обстрелами, он до жути боялся этого: что ему оторвёт руку или ногу. Или маме (при мысли об этом внутри всё перекручивалось и его начинало тошнить). Вот он и уехал. Чтобы не оторвало и чтобы не видеть, если… Струсил. Струсил тогда, но совершенно бездумно шагнул сейчас – через те женские крики к мечущейся собачонке. Не успел подумать. Тело само среагировало на крик – как пружина. А тогда, в Ецке, мыслей было очень много – голова лопалась. Он ничего не знал о транквилизаторах, он просто молчал, чтобы ещё больше не тревожить маму. Впрочем, она и так всё понимала, иначе бы не отправила его, не умолила уехать, отчаянно манипулируя: «Мне не жить, если с тобой что… Я ж себе не прощу-у-у». Мамины подвывания мешались в его голове с воем того пса, который приполз к ним во двор умирать. Он хотел жить. Он хотел весны. И свободы. И тишины неба. И чтобы мама тоже жила. Выторговал себе условие: они с бабушкой обязательно переедут в центр. Сам звонил по объявлениям о продаже, обмене… В центре тихо, там почти не прилетает…
А теперь обстреливают и центр. А маме надо в аптеку и магазин. И за водой. Бабушка лежит в коридоре на матрасе. Мама перешагивает через неё, придерживаясь рукой за стенку. А ночью ложится у неё в ногах, они переговариваются. Бабушка каждый день живёт заново. Детские годы помнит до мелочей, а прошлую неделю забывает. Принимает маму за свою мать. Мама смеётся: «Да, да, я уже выросла. Я уже мама, да».
Бабушка слышит гул, на глаза ей сыпется извёстка с потолка. Мама прикрывает ладонью глаза. Ругается. Потом промывает тихонько.
– Снова гудит. Слышишь? – жалуется бабушка.
– Это далеко, мама. Сегодня не к нам. Давай спать.
– А-а-а. Давай.
Никита отправлял им деньги, посылки, памперсы для бабушки (не всегда можно было в Ецке достать), крем, пелёнки… Каждую его попытку разговора о том, чтобы приехать, мама обрубала: «Нет! Вот помрём мы, делай что хошь. Лезь хоть в окопы, хоть куда… А я не хочу тебя хоронить! Не хочу! И не буду! И ждать тоже не хочу, когда ты вернёшься. Я хочу знать, что ты жив. И играешь. Никиша, вот для чего я тебя рожала. А не для всего этого…»
Она снова плакала, отворачивалась от экрана. И нажимала отбой.
А Никита брал скрипку и упражнялся до онемевших пальцев. Музыка снова помогала. А душа… Душа молчала. Не в силах ни проглотить, ни перемолоть эту боль.
В больнице он играть не мог. Наверно, поэтому ему уже дважды снился тот сон с чужой рукой, водящей смычком по скрипке на его плече. Сон-насмешка. Сон-упрёк. Всё невысказанное прорывалось вот так: снами, не словами.
На третью ночь он отправился бродить по коридорам и этажам. Так и встретил его. Парня с выбитым локтевым суставом.
Он курил в форточку в лестничном пролёте между вторым и третьим этажами. Где-то ниже (или выше – не разобрать) гулко лязгнула дверь лифта, задребезжали колёса каталки.
– Опять кого-то повезли, много экстренных сегодня.
Парень поёрзал на подоконнике, спустил одну ногу, кивком спросил: сядешь?
– Я не курю. – Никита качнул головой.
– А-а-а. – Он закинул ногу обратно на подоконник. – Бессонница? Или обезбол не помогает? У меня есть тут. – Зажал сигарету губами и полез правой рукой в карман, левая осталась безвольно лежать.
На нём были майка, треники и рубашка, накинутая на плечи. Больничный «прикид» большинства. Никита был одет иначе. Серый спортивный костюм, футер, швы наружу. Сергей Павлович передал. Неброский лоск столичного мажора. Очки и шапочка, часы на руке.
– Спасибо. Мне не нужен обезбол.
Никита поразился, как отрешённо-спокойно звучит его голос. Ведь внутри всё ёжилось и корёжилось. Рябило. Как вода на ветру.
– Ок. – Парень окинул его быстрым взглядом и неспешно продолжил курить. – Ты с чем тут?
– Пальцы на ноге оторвало… А ты?
– Сустав выбило. Осколком. – И он переложил безвольную, мягкую руку с колена на подоконник.
Никита заметил перевязь – обычный белый платок, треугольник. Мама повязывала такой же, когда он вывихнул запястье. А ему – наверно, медсестра… Никита шагнул к окну:
– Давно?
– В конце октября.
Они посмотрели друг другу в глаза. Совсем молодой парнишка, год-два как школу окончил. Никита мотнул головой – можно? – и взобрался на подоконник. От форточки тянуло ночной прохладой. Батарея внизу жарила. Рябь в груди улеглась, расправилась.
– Сколько тебе?
– Двадцать есть.
– Мне двадцать пять. Приехал сюда сразу после школы, сначала училище, потом консерва… Я играю. На скрипке. Жду вот места в оркестре. Когда уезжал, думал, что… что всё быстро закончится. И я вернусь и буду играть в Ецке. У меня там мама. И бабушка. До сих пор там…