Так напутствовал его Сергей Павлович.
Никита облизнул пересохшие губы, вытянул из рюкзака бутылку с водой, отпил. Поставил рядом.
Он выходил и играл. Ему аплодировали. Приглашали ещё. Круг ширился. Всё новые места, корпоративы, вернисажи, вечера в библиотеках. Он видел, как люди поднимаются вслед за его смычком, как горят у них глаза, как они уходят внутрь себя, в разбуженную глубь воспоминаний, ассоциаций, образов… Но говорил ли он с ними? Что он отдавал им своего? Нет, он только оживлял чужой пламень – тот, который зажгли гениальные мастера. Паганини, Бах, Равель, Вивальди, Лало, любимый Нильсен… Он давно ничего не играл от себя. Все его импровизации были настолько лёгкие, почти пустые. Слепленные куски отрывков. Но публике хватало. Они стояли вровень. Он халтурил, они аплодировали. Думаешь, в оркестре будет иначе? Да там сама суть исполняемых вещей обязывает соответствовать, наполняет. Но этого надолго не хватит. Ты слишком часто казался, но не был. Ты притворялся. Играть, не вкладывая душу, – всё равно что стоять на цыпочках, тянуться изо всех сил и понимать тщетность усилий. Рука будет исправно водить смычком. Как во сне. Но это не твоя рука. Это не ты. Даже в музыке – это будешь уже не ты. Если… если не наберёшься духу и не заговоришь. Музыкой. Пусть сперва чужими репликами. А потом – своими. Ведь тебе есть что сказать. Но хочешь ли ты говорить об этом с ними? С теми, для кого играешь за деньги. Для кого привык быть красивым фоном. Музыкальным сопровождением. Живой музыкой, купленной на пару часов.
Кому бы ты мог сказать?
Ещё пара жадных глотков. Вытер губы, обожжённая кожа саднила.
Кто услышит тебя?
Те, кто побывал на краю?
Холден ловил бы детишек над пропастью во ржи, а ты бы играл им. И большим, и малым. Чтобы они вновь поверили, что есть нечто больше абсурда, боли и смерти. Его не видно, но оно есть. Вся музыка, всё искусство – оно об этом. Незримом. Что держит нас на краю. И переносит через край. Туда, где уже не страшно.
Никита прикрыл глаза. Когда только приехал к тёте Вере, он играл дни напролёт. Выплёскивал страх, боль, гнев, играл, играл, играл. Всё, что может дать скрипка: все эти взлёты, вихри, танцы и протуберанцы, тянущие душу пассажи. Скрипка была живой. Она его слышала. И тётя Вера слышала, плакала. Злилась: «Ты воспаление сухожилий заработаешь! Прекрати!»
Он поехал в столицу. Поступил в академию. И прекратил. Боль притупилась, обстановка сменилась.
В столицу он ступил, как многие провинциальные новички, угрюм, нелюдим, осторожен (а внутри восторжен!). И при этом отчаянно не хотел быть один. Присматривался. И постепенно нашёл своих. Схожие вкусы в музыке и в одежде, в отношении к искусству, в понимании его… Смеялись над одними шутками, ходили в одни места. Когда Никита начал зарабатывать на халтурках, связи как будто укрепились. Он подчеркнул свою анемичную, нервную красоту подходящим гардеробом. Он заблистал. Но чуткость (природная) и настороженность (сестра тревожности) звенели колокольчиками: не говори. С каждым годом всё громче. Не говори им, откуда ты. У них другая правда. Они в таком красивом мифе живут, а ты только примеряешь его, но уже знаешь, что это только миф. Они так уверенно твердят: нет войне, ведь всегда можно договориться, а все, кто считает иначе, – у них вместо сердца камень, гордость, амбиции, уязвлённое самолюбие. Нет, они не поймут. Что их миф (и мой мир) уже треснул. Ага. Что слова, даже написанные на бумаге, с подписями и печатями, оказались бессильны. Слова можно обойти. Наговорить новых слов. Погромче. Говорить, говорить, а делать втихую обратное. Выпускать снаряды. А можно вообще молчать. И тогда почти никто и не вспомнит, что где-то идёт война. В обход слов и договоров. А вот если сказать, крикнуть: «Смотрите, там стреляют, там война!» – то шикнут: «Тихо, тихо, это другое».
Никита не рассказывал о своей прошлой жизни даже на терапии. Сминал все свои страхи и сомнения («А правда ли надо было начинать? Может, затихло бы, может, если не возражали бы, и шло бы своим чередом?..») в комок и запихивал поглубже. Исправно пил транквилизаторы. Помогали. Комок растворялся до почти незаметного и оседал противной плёнкой где-то внутри, под рёбрами. Он плохо помнил, что происходило до того, как всё началось в четырнадцатом году. Голова тогда была забита предстоящими экзаменами, бесконечными упражнениями. Его больше заботили усыпанные высыпаниями щёки, чем то, о чём мама шепталась с соседкой. Причитали на два голоса, возмущались. Ждали. До последнего ждали. Что пронесёт. Может, выйдет мирно, по-тихому. Не вышло… А потом только перекрестилась: «Ну и хорошо! Нелюди! Нечего им здесь делать. Сами знаем, как жить, кого помнить и на каком языке гутарить». Он до сих пор не хотел вникать глубже. Копать, кто прав, кто начал и почему. И можно ли было иначе. Он онемевшей кожей головы знал, как снаряды летят. И откуда. И там, откуда они летели, остались его крёстный и дядька. У мамы много одноклассников там осталось. Все, кто перебрался в своё время в Торск. Интересно, их призвали или нет? Стреляют они по маминым окнам?.. Мама с тревогой рассказывает о них. О том, что уехать уже не успеют, наверное, что город сотрут теперь в мясорубке… «Мама, ты же сама не уехала!» – «Ну что ты начинаешь, Никиша…» Да. Осталась. Вздыхала. Разговор угасал.
Вот так и все красивые пылкие слова рассыпаются прахом. Разбиваются о бесчеловечность ситуации, когда старые знакомые (да и родные!) – по разные стороны баррикад. И не всегда по своей воле. Просто так сложилось. Выбрать, предугадать, понять заранее сложно. Очень хочется просто переждать. Даже сейчас. Войны ведь начинаются, гаснут, вспыхивают вновь. Маленькие, локальные – где-то погремит и утихнет. Может, и эта… Хотя нет, уже не может. Он знает. Хоть и не читает обзоры и аналитику, не слушает все эти горячие споры. Что толку спорить, когда уже в обе стороны летят снаряды. Он просто уходит. Уже почти все заметили, что сторонится. И стали молчать в ответ. Ну а как тут поймёшь, с какой стороны? Вроде бы наш, ведь всегда был с нами, одевался, как мы, выбирал тот же сорт кофе и допы к том яму, смеялся над тупостью и шаблонностью руководства…
Но не ваш… И вы откреститесь от него, когда узнаете, что донатит на снаряжение, воду и еду тем, кто вот так «вдруг» всё в феврале начал. Первая трещинка пробежала, когда он встретил Аню. Бескомпромиссно смелую, с триколором на майке. Аню, которая не боялась пафосного слова «патриот». Но он и ей не признался…
«Трус. Хлебов, ты трус. Привык отмалчиваться. Пока молчишь – тебя по крою пиджака встречают, по лейблу. А скажешь – быстро проводят. Туда. К “вате”. Тебе так нужна своя стая, хотя бы видимость её, что ты предпочитаешь молчать… Надеяться, что среди них ведь тоже есть те, кто прячется за цветными перьями, а что там внутри – никто не знает…»
Он поболтал почти пустой бутылкой. Зря не купил с тележки. «Ладно, в Н. будет остановка – сбегаю».
– Ой-ой! Держите его! Держите!
Женщина. Кричит истошно. Вон она, стоит на коленях у края платформы, с двух сторон на ней повисли дети, они тоже что-то кричат, но она – громче.
Никита обернулся на крик и побежал. Он не успел толком ничего рассмотреть. Как был – с рюкзаком и бутылкой в руке – прыгнул в яму. Там по путям метался пёсик, ошалевший от шума. Сюда шёл состав. Никита почувствовал, как разом взмокли спина и голова под шапкой, внутри всё стянуло в узел. Он бросил бутылку и ухватил поводок, змеившийся под ногами в свете прожекторов. Гул нарастал, заслоняя крики наверху. Подтянул собачонку за поводок и побежал к краю. Роста как раз хватило, чтобы передать царапающуюся и скулящую животину в протянутые суетливые руки. Он попытался подтянуться следом. Но уже знал, что весь не успеет. Ногу зацепило.
Боль накрыла, когда его уже вытащили: женщина, на чей крик он прибежал, резко замолчала, как будто подавилась воздухом, отпихнула детей и собаку в сторону и надсадным, отчаянным рывком вытянула его за плечи. Никита смотрел на окровавленный, содранный носок ботинка. Смотрел без сдавливающего грудь страха, с которым выходил на улицы Ецка после самого первого обстрела, а потом открывал новостные сводки: вдруг там… От него оторвало кусок. Скорее всего, палец или два. Кровь лилась. Пространство вокруг снова наполнилось криком: «Помогите! Помогите!»
Никита услышал топот ног по плитке. А в голове крутилась мысль: «Что она делала здесь, где платформа только начиналась, ведь посадка дальше? Выгуливала своего пёсика, водила в туалет детей?..»
Когда к нему подбежали двое в ярких путевых жилетках, он сумел хрипло выдавить: «Аптечку, аптечку. И жгут».
Скорая отвезла его в областную, в Терь.
Аня примчалась, как только смогла, растерянная, испуганная, но с решительной складкой между бровей.
Тётка тоже навещала, предложила остаться у неё после выписки. Никита отказался.
Маме он сообщать запретил. Врал ей, что камеру на телефоне повредил, общался голосовыми.
Сергей Павлович добился его перевода в столичный госпиталь. Там Никиту осмотрели и выписали. «Рана хорошая, регенерация тканей в норме».
Растерянный и уставший, Никита ждал с выписками на руках такси в холле, но когда за стеклянной дверью замаячила знакомая фигура в двубортном пальто с шарфом через плечо, он понял, что его судьба так просто не решится.
– Поедем в Буденко, – буркнул Сергей Павлович, пожимая руку и забирая у него рюкзак. – Пусть там смотрят и сразу подбирают протез и что там ещё… А то очереди такие, что…
– Нет. – Никита отвёл взгляд. – Не надо в Буденко. Это всего два пальца. Неудобно, но жить можно. Очереди ведь неспроста такие большие. Я приноровлюсь… Пусть подживёт, – добавил он, сдаваясь.