У обоих в голубых глазах искорки.
– Давай. – Снова отправляет сигарету за ухо, достаёт телефон.
Никита диктует.
– Анит, говоришь… Записал.
Никита ёжится: из форточки тянет свежим мартовским воздухом по шее и голому затылку.
Влад прячет телефон в карман:
– Погоди. Я сейчас.
Убегает. Возвращается с чёрной банданой. Встряхивает её:
– Вот, держи.
– Спасибо.
– А то лысинку застудишь. – Влад смеётся и проводит рукой по ёжику своих отросших волос. – Тоже не люблю, когда голо.
Взгляд его становится серьёзным, он наконец закуривает, смотрит в окно. Никита завязывает потуже чёрный треугольник вокруг головы. Поправляет очки. Чувствует себя клоуном в новеньком модном костюме и этой чуть полинявшей бандане. Он вспоминает, что в палате есть футболка и брюки попроще, в которых он приехал.
– Спасибо, – повторяет он.
– Носи, брат. – Улыбается, выдыхает дым струйкой в форточку. – У тебя когда? – Кивает на ноги.
– Не знаю. Я тут уже неделю болтаюсь. Многие с очень сложными травмами, а тоже ждут. А я… Мне ж не спринт бежать, ходить могу.
– Может, и спринт побежишь. – Влад подмигивает добродушно.
– А ты когда?
– Завтра операция. Искусственный сустав. Говорят, смогу как раньше. Ну, почти.
– Вернёшься?
– Конечно.
– Напиши Ане.
– Я даже ей позвоню. – Окурок летит в форточку.
– Она не отвечает на незнакомые.
– Да? А вдруг ответит?
Никита качает головой:
– Напиши ей в «Телеграме». Скажи, что прикрыл мою лысинку. Тогда ответит.
– Ок.
У Влада светлые глаза. И ресницы светлые. Щетина на подбородке и над верхней губой. А взгляд лет на десять старше юного лица: два года на позициях. И восемь лет у Никиты в схватке с собственной совестью и тревогой.
Никита протягивает ладонь:
– Прощай, брат.