Никита кивнул. Его разморило в тепле и темноте. Но он всё же заставил себя двигаться, нашарил тапочки, вернее, мягкие домашние туфли. Пришлось сменить несколько пар, чтобы найти свой размер. Потом прошёл в ванную: планировка была знакомой. И выплыл наконец на кухню – на свет и терпкий запах свежезаваренного чая.
Никита устроился на угловом диванчике. Вытянул ноги: давай-давай, располагайся, отекает ещё сильно, можешь и не говорить – облокотился на стол. Сергей Павлович сидел на старом стуле с полукруглой выгнутой спинкой. Лампа под абажуром, бахромчатая скатерть на круглом столе. Хрустальные розетки: с орехами, вареньем, печеньем. Кружки только современные. Цилиндрической формы. Монохром. Графит с прожилками и золотой нитью по краю.
– Квартира старая. Бабушкина ещё. Я многое оставил, как было при ней. Только сантехнику пришлось сменить.
Никита кивнул: заметил. Блеск стали и кафеля. Пухлые полотенца, дозатор для мыла, аромапалочки и кристаллы соли в стакане.
– Вы уезжаете, – обронил он над кружкой с чаем.
– Да. Аня сказала?
– Ага.
– Надеюсь, вернусь. – Сергей Павлович кривовато улыбнулся. – Здесь мне сложно стало.
– Я тоже надеюсь. – Никита сделал осторожный глоток. Сергей Павлович не признавал полумер в напитках, чай и кофе в его компании всегда обжигали.
– Если что нужно будет – сразу пиши. Я не исчезну. Просто буду дальше, чем обычно.
– Да, – Никита протянул руку, взял грецкий орех из вазочки, – я знаю. Мама так же говорит.
– Давно созванивался?
– Вчера. По аудио.
– Так и не сказал ей?
– Не сказал. Она тоже… о многом молчит. Такая уж у нас семья. – Он раскрошил ядро пальцами. – Я не пойду в оркестр. Попробую другое дело. На жизнь халтурок хватит. А остальное… Не моё. Буду играть там, где хочу. Там, где слышат.
Сергей Павлович встал, обошёл стол и смёл ладонью крошки.
– Тебя слышали и раньше. Но я рад, что ты понял, чего хочешь. Это отлично.
– А вы?
– Я?
– Чего вы хотите?
Никита поднял голову и посмотрел на Сергея Павловича, на его такое непривычно усталое лицо. Тот негромко рассмеялся:
– Покоя. «На свете счастья нет, но есть покой и воля». Помнишь?
– Да. Там, куда бежите, будет воля?
– Не знаю. – Сергей Павлович пожал плечами. – Хотя бы покой. Здесь… разрывает на части. Мне нет места. Не нашлось. Не нашёл, – добавил он с усилием.
– Понимаю. – Никита отвёл взгляд. – Я тоже искал. Нашёл вроде бы.
– Ты изменился, дружок. – Сергей Павлович отошёл к окну, выудил из кармана гладкий футляр. – Покурю?
– Конечно.
Дым утекал в форточку. Солнце закатно-розовыми дорожками бежало по полу в коридор. Над чашками всё ещё поднимался пар.
– Всегда будут времена и люди несошедшиеся. Разминувшиеся. Моё время… даже не знаю, настанет ли. Я вырос в стране, которой больше нет. Я её любил. И сейчас люблю. Но мне было… чуждо. Почти всегда. Кроме детства. Понимаешь? Советское детство – очень простое, очень светлое, с бабушкой, родители – геологи, романтики, вечно по командировкам. А я – по концертам, спектаклям, библиотекам. Вырос вот тут, на Бульварном кольце. Юность… очень насыщенная – смыслами. Переосмыслением. Бурлило время, бурлила кровь. Было интересно наблюдать. Но… я не слишком вписывался и тогда. Научился мимикрировать. А потом сменилась эпоха. И пришла пустота. Пошлость, пошлость, яркий фасад вседозволенности, за которым бессмыслица. Фрики, дегенераты… Свобода. Получили ли мы её? Не думаю. Стали рабами других стереотипов, вложенных в ошалевшие головы. Свобода – это выбор. Возможность сделать его и отвечать за свой выбор. Ага, прямо как по учебнику. – Он махнул рукой. – Боимся выбирать. Хотим, чтобы за нас решили, как лучше жить. И вот одни идут в колонну под лозунгом «Пожёстче, так надёжнее, нам всем нужна твёрдая рука». А другие в… допустим, в «благословенную демократию». Шагают строем. И думают, что выбрали путь. Шаг влево, шаг вправо приравнивается к измене. Особенно сейчас. – Он повернулся и посмотрел на Никиту. – А ты как считаешь?
– Я… я не выбирал пока. Я только знаю, что мой дом там, в Ецке, я хочу туда вернуться. И я не хочу, чтобы люди судили друг друга сейчас, когда так сложно быть… человеком.