– Ну да, – ответил он. – Иногда у меня ощущение, будто мы встречаемся с одной и той же личностью.
Фрезия тоже прилетела на мой день рождения, и вечером накануне все мы собрались в нашей маленькой гостиной, чтобы отсчитать последние минуты третьего десятилетия моей жизни. В 12:06 я вынула тонкий прямоугольный кожаный футляр, перевязанный розовой лентой, и продемонстрировала его присутствующим. Прошло двадцать лет с тех пор, как я открыла первый подарок из картонного сундучка, и тогда рядом была мама. Два десятка лет спустя я ощутила тот же трепет предвкушения. Но к нему примешивалось и другое чувство. Черный альбом лежал наготове на кофейном столике, обложка несколько полиняла, истершись. Это последний день рождения, отмеченный в списке, который был приклеен внутрь сводчатой крышки сундучка. Открыть подготовленный для него подарок – новый вид прощания.
– Десять, девять, восемь… – считали мы нараспев, – три, два, один!
Я потянула за розовую ленточку и со щелчком раскрыла футляр.
Внутри я обнаружила красивую серебряную брошь, инкрустированную сапфирами, но, когда отыскала ее страницу в альбоме, пространство под фотографией оказалось пустым. Это второй раз, когда мать не оставила никакой информации о выбранном подарке. Может, у нее кончилось время.
Вынимая из сундучка первую коробочку, я верила, что мой мир всегда будет определяться потерей матери – ограничиваться несколькими квадратными метрами, которые ее присутствие напитало ощущением безопасности. На протяжении многих лет каждый последующий сверток ощущался так, будто я хваталась за крохотный спасательный плотик в темном, ненадежном море. Но, стоя в гостиной собственной нью-йоркской квартиры, в окружении людей, которых любила, я поняла: мама вручила мне инструменты, необходимые, чтобы прокладывать путь вперед. Она дала разрешение делать мою жизнь более полной и насыщенной, чем я когда-то полагала возможным. И все равно я с нетерпением ждала момента, когда прочту ее слова. Джейми, Энни, Фрезия и Уилл – все они оплели меня руками, пока я смотрела на пустоту белой страницы, ощущая ее окончательность.
В нашей бруклинской квартире маленькая металлическая коробочка с косичкой из волос мамы, срезанных в тот день, когда мы впервые обрили ей голову, жила на полочке над моим письменным столом. Однажды я обнаружила, что туда пробралась моль, прогрызая одну прядь за другой. Личинки, подсказал интернет, питаются кератином, структурным протеином, содержащимся в натуральных волокнах, таких как хлопок, шерсть и человеческие волосы. Я была поражена, обнаружив, что кто-то живет в коробке, которая прочно ассоциировалась со смертью, что собрание безжизненных клеток на самом деле способно питать нечто живое.
Я отнесла коробочку в ванную и впервые за почти двадцать лет расплела длинную тонкую косичку, осыпав белую эмаль раковины крохотными сбритыми фрагментами. Включила теплую воду, чувствуя странную благодарность моли за то, что она сделала необходимой данную процедуру, за то, что снова подарила мне, после такого долгого перерыва, полную раковину волос мамы. Затем включила фен на низкую мощность, надеясь потерять от дуновения не слишком большую их часть. Теплый воздух донес до меня намек на запах, который, как я думала, давно исчез, легчайший аромат, который был не совсем таким, как запах матери, но определенно говорил о чем-то человеческом. Только теперь я заметила пару сединок в темном пучке.
Положив его на вафельное полотенце, я мысленно вернулась в то время, когда была маленькой и родители купали меня по вечерам. Отец клал на кафельный пол ванной большое розовое полотенце, прежде чем вынуть меня из остывающей воды. Он опускал меня на самый центр полотенца, и я сворачивалась на нем в маленькую голую запятую. Папа накрывал меня свободными краями полотенца и подтыкал уголки, потом подхватывал весь получившийся сверток на руки.
– Ой, розовая посылка! – восклицала мама, когда он укладывал меня на постель рядом с ней. – Что же там внутри?
Я тихонько хихикала из складок розовой махровой ткани. Она разворачивала меня, неторопливо отгибая по одному уголку.
– Ножка! Не припомню, чтобы такую заказывала. Плечико! Боже мой, что же это может быть?!
Наконец, когда я оказывалась полностью раскрыта:
– Да это же Гвенни! Какая замечательная посылка!
Вечер за вечером отец приносил меня ей, и вечер за вечером она с радостью находила меня. Это стало моей любимой игрой. «Придется купить полотенце побольше, – думала я, – когда я вырасту».
Я заново переплела локон волос и снова положила в коробочку (на этот раз в защитный пластик). Их стало меньше, чем было, зато теперь они были чистые, ухоженные и каким-то образом стали более моими.
После тридцатого дня рождения три свертка так и продолжали лежать вместе на дне сундучка. Первым из них был шестиугольный черный контейнер с узором из ярко-красных ягод и пометкой: «Помолвка». Следующей – жестянка от чая «Селестиал Сизонингс» с изображением медведя в ночном колпаке. Приложенная к ней маленькая белая карточка гласила: «Свадьба». И последняя, крохотная картонная коробочка: «Первый ребенок».
Мы с матерью когда-то играли в игру, в которой она всегда выигрывала.
– Я тебя сильнее люблю. Нет, это я тебя люблю сильнее! – повторяли мы друг другу снова и снова, как заклинание, как вызов.
– Нет! Это я тебя сильнее люблю, – всегда заканчивала она, обхватывая ладонями мое лицо, – и ты не узнаешь, насколько сильно, пока у тебя не появится собственный ребенок.
Я слышала в этом одновременно обещание и пророчество: однажды, родив детей, я познаю истинную любовь, и она будет больше, чем та, которую я чувствовала к ней. Я не могла представить большей любви, чем моя любовь к маме, но верила ей, когда она говорила, что это возможно.
Маленькая картонная коробочка с надписью «Первый ребенок» легко умещалась в центре моей ладони, будучи не больше грецкого ореха. Розовая ленточка была завязана тугим узлом, скреплявшим ее. Чтобы открыть, понадобились бы ножницы, словно чтобы навсегда что-то перерезать. К сверткам с пометками «Помолвка» и «Свадьба» прилагались толстые конверты, и солидный вес обещал множество новых слов.
За все годы, пока у меня был этот сундучок, я ни разу не испытала искушения открыть какой-нибудь из свертков раньше времени.
– Должно быть, у тебя просто потрясающий самоконтроль, – часто говорили мне, когда я рассказывала об этих письмах. – Я бы не утерпел и вскрыл их все много лет назад.
Самоконтроль никогда не был одной из моих сильных сторон. Как и терпение. Однако я росла, читая мифы и сказки, и знала, что случается с теми, кто слишком любопытен или жаден и игнорируют инструкции. Если бы я читала историю своей жизни, было бы очевидно, что маленькая девочка, мать которой оставила ей короб, полный подарков, должна открывать их один за другим в нужные моменты. Если бы она этого не сделала, я ожидала бы, что с ней случится что-то ужасное. Если бы она сделала все идеально, то могла бы получить награду – помимо содержимого подарков. Возможно, к ней даже вернулась бы мать. Такие вещи случаются в сказках. Больше половины жизни я следовала инструкциям и теперь подошла почти к концу своей сказки. Все эти годы последние три коробочки формировали дальний горизонт. Видимые издали, они, казалось, обещали понимание, новую близость между матерью и мной. Мне представлялось, что, когда (и если) я их открою, мы, наконец, встретимся как равные, как сверстницы – жены и матери. Но если я так и не приму эти решения? Если жизнь уведет меня куда-то в другую сторону?
Ленточки, которыми были обвязаны эти свертки, замаслились и выцвели. Глядя на них, выстроившиеся в ряд на дне сундучка, я задавалась вопросом, способна ли дочь не строить жизнь по образу и подобию жизни матери, либо подражая ей, либо реагируя на нее. Я думала о молодых женщинах во всей стране, во всем мире, разговаривающих по телефону с матерями, задающими вопросы об отношениях, браке и внуках. Если бы мама была жива, разве не была бы она одной из них, ставящих передо мной трудные вопросы на другом конце видеосвязи? Разве ее письма и подарки – не иной вариант того же самого? Да, это было так. И одновременно не было.
Я выбрала для этого вечер, когда Уилл был в театре. Конверт с пометкой «Помолвка» закрывался на кнопки, перевязанные нитью, поэтому не нужно было ломать никакую печать. Я перенесла пухлый конверт на диван, все тот же серый, из микрофибры, привезенный из студенческой квартиры Уилла, на котором я сидела и говорила ему через пару месяцев после начала наших отношений, что не хочу выходить замуж. С тех пор прошло пять лет, и, хотя я по-прежнему опасалась, что для меня брак может стать обреченным предприятием, я никого прежде так не любила. Хотелось поговорить о нем с мамой. Хотелось лечь рядом с ней на кровать, чтобы ее руки гладили мои волосы, и прочтение письма было самым близким к этому, что я могла сделать.
Нить раскручивалась медленными спиралями, и я представляла, как мамины руки накручивали ее больше двадцати лет назад, двигаясь по часовой стрелке. Как и письмо по случаю первых месячных, оно было напечатано и датировано летом 1996 года, когда врачи впервые дали ей только год жизни. Аудиозаписи не было, но я обнаружила, что все равно слышу голос в своей голове.
Моя милая маленькая Гвенни!
Конечно, ты уже не такая маленькая, когда читаешь это, но ты маленькая сейчас, когда я это пишу. Тебе всего семь лет, и я ужасно печалюсь оттого, что ты будешь расти без меня.