Я терзалась угрызениями совести, бросая Джейми одного на весь день, когда уходила на занятия, хотя он и заверил меня, что ничего не имеет против.
– Ты вообще представляешь, как я рад, что могу читать и смотреть телевизор, и при этом никто не просит меня покормить детей или убрать какашки?!
Так что я уходила, а он оставался в комнате.
Я была благодарна преподавателям за то, что нарушали ход мыслей, крутившихся одной непрерывной петлей в моей голове. Снова и снова я представляла веревку, дерево, ноги, болтавшиеся в воздухе.
По вечерам мы с Джейми смотрели сериал «Светлячок».
– Это про космических ковбоев, – говорил он, убалтывая меня на первую серию. – Что здесь может не понравиться?
Брат пробыл у меня бо́льшую часть недели, а потом вернулся к семье в Северную Каролину.
– Знаешь, – сказал он, укладывая рюкзак, перед тем как отправиться в аэропорт, – ты всегда можешь приехать жить к нам. В смысле, если захочешь.
Говоря это, он на меня не смотрел. Он не делал великодушных жестов, просто констатировал факт. Я крепко обхватила его руками вместо ответа. Разумеется, это бессмысленное предложение: в их доме они четверо помещались с трудом. Однако я любила Джейми за то, что он сказал это, за то, что дал мне понять: где-то я все еще своя, не чужая.
Наконец, на несколько недель позже всех остальных я присоединилась к репетициям пьесы. Режиссер предлагал заменить меня, но я была благодарна за возможность проводить вечера среди людей. Моя роль требовала британского акцента, и продюсеры постановки наняли специалиста-репетитора, женщину, которая встречалась со мной каждые несколько дней под жужжащими флуоресцентными светильниками в подвале Зеллербах-холла. Я всю жизнь слушала, как говорят англичане, но репетитору был нужен от меня определенный исторический диалект, нечто более снобское и гнусавое, чем манера речи отца. Каждый раз, пробуя произнести реплику, я слышала его акцент, и каждый раз ей приходилось уводить меня от него. Она часами мягко уговаривала отвлечься от воспоминаний и повернуться к новому.
Пьеса была самым свежим произведением Филипа Кана Готанды о жизни Чанга и Энга Банкеров, знаменитых сиамских близнецов. Я играла эксцентричную аристократку, которая заводит дружбу с близнецами в Лондоне и вводит их в высшее британское общество. Пьеса была в процессе написания, и драматург время от времени останавливал нас, чтобы спросить: «Как думаете, что бы вы здесь сказали? Как вам кажется, что бы вы сейчас сделали?» Каждый вечер я надевала корсет и турнюр и переносилась во времени в Лондон 1830-х годов, туда, где о моем появлении на свет еще не было и речи.
В 1874 году Чанг Банкер умер – первым из близнецов. Энг Банкер оставался связан с покойным братом несколько часов, прежде чем умер сам. «Да, – думала я вечер за вечером, смотря последние минуты пьесы из темных кулис, – вот такая она, скорбь. Будто лишился другого себя, но продолжаешь повсюду носить его с собой».
После отъезда Джейми мне начало сниться, что отец все еще жив. Я натыкалась на него в книжном магазине, в супермаркете. Поначалу меня охватывала радость, а потом ужасное чувство вины.
– О боже мой! – говорила я, закинув руки ему на шею. – Я же всем говорила, что ты умер. Можешь в это поверить?! Я так виновата! Надо же было сморозить такую безумную чушь!
Потом начало сниться, что мы с отцом на заднем дворе. Я брала его за руку и говорила, что понимаю, как ему больно. Когда не удавалось отговорить его от решения свести счеты с жизнью, я помогала воплотить это решение, иногда с помощью веревки, иногда ножа. Потому что не хотела, чтобы он был один.
Антуанетта приехала в Беркли и повела меня ужинать.
– Это так странно, – сказала я, тыкая вилкой в свекольный салат, – думать о том, что он покончил с собой после всего того, что сделала мама, чтобы выжить. Она так отчаянно боролась!
– И, – заметила она, накалывая на свою вилку один из кусочков моей свеклы, – нет никаких причин полагать, будто он сражался менее мужественно, чем она.
Десятая годовщина смерти матери пришлась на день, наступивший через три недели после смерти отца. Я никак не могла представить, как отметить этот день. Ей не исполнилось бы и шестидесяти.
Когда мы рылись в пыльных коробках на чердаке, я нашла старый номер журнала People за 1975 год, бережно упакованный в плотный конверт. Там была опубликована трехстраничная статья о моей матери и некоммерческой организации, соосновательницей которой она стала в Санта-Крусе, когда ей было двадцать три года. Эта организация обеспечивала бесплатными органическими овощами и фруктами пожилых горожан, живших в бедности. Большая черно-белая фотография изображала ее в кружевном белом топе-тунике и с низким «конским хвостом», разговаривающей по старому телефону с дисковым набором. Всего на год старше меня, подумала я, касаясь снимка. Я знала, что мама занималась некоммерческой деятельностью и адвокатской работой до того, как перебралась в округ Колумбия, но не догадывалась о ее масштабах вплоть до этого момента. Мне-то представлялась небольшая местная организация, ничего такого, что могло бы привлечь внимание национальной прессы. Глядя на фотографию, я вновь ощутила общую тяжесть упущенных мной возможностей расспросить ее саму. Ее жизнь на печатных страницах казалась такой целеустремленной! Я задумалась: было ли правдой то, что говорили отец и Джон, когда я была в Бостоне? Действительно ли мне передалась ее решительность?
В том же конверте лежал экземпляр одного из номеров журнала Mademoiselle за 1977 год, посвятивший несколько страниц ближе к концу списку «Двенадцати потрясающих женщин». Фотография мамы сопровождалась подписью «Кристина Майард, активистка» и соседствовала с «Мерил Стрип, актрисой» и «Нтозаке Шанге, драматургом». Глянцевые страницы внутри были как записи в ее ежедневниках – закрепляли ее во времени, доказывали существование. Жаль, думала я, что не каждый год ее жизни документирован в таких точных и официальных подробностях.
Смерть отца лишь углубила мою жажду к изучению истории матери. Потеря второго родителя словно рассекла что-то, и я чувствовала себя лишенной корней, плывущей по течению. Я жаждала чего угодно, что могло вписать меня в контекст. После возвращения из странствий по Европе мама поступила в колледж в Санта-Крусе, где провела бо́льшую часть следующего десятилетия. Там же она и ее тогдашний бойфренд основали ту самую некоммерческую организацию, которую назвали «Серые медведи».
На второй странице статьи в People фотография меньшего размера изображала ее во время поцелуя с высоким мужчиной лет тридцати с небольшим, с волосами длиной до подбородка, усатым, в полувоенных шортах с ремнем. В пояснении к снимку было написано, что она и ее коллега-сооснователь «совещаются» в штаб-квартире. Я узнала мужчину на фотографии. Однажды в рождественский сезон он приезжал к нам домой, когда мама была очень больна. Мы с ним играли в баскетбол на подъездной дорожке. Он чем-то отличался от многих других, кто непрерывным потоком проходили через наш дом. Тогда я почуяла то, что стало яснее сейчас: бывший возлюбленный всегда оставляет за собой след из альтернативной реальности, – призрак неизбранной жизни.
За годы после разрыва с Заком у меня дважды были серьезные отношения. Несмотря на опасение, которое мать выражала в письме по случаю моих первых месячных, что я не буду чувствовать себя достойной любви, оба мужчины были добры и ласковы. Однако она оказалась права, предсказывая, что меня будет тянуть к партнерам постарше, как и ее саму. Я любила ощущение надежности – встречаться с человеком, у которого есть свое жилье, книги, мебель и гараж. Но, пусть и жаждая безопасности и стабильности этих привязанностей, я твердо знала, что не заинтересована в браке, и оба раза отношения в конечном счете иссякали, поскольку им было некуда двигаться. Я выбирала мужчин, желавших обязательств, а потом обнаруживала, что сама не способна их дать. В обоих случаях казалось, что я могу увидеть жизнь, которая будет у нас вместе, жизнь, тянущуюся в будущее, но это будущее неизменно меня пугало. Глядя на страницу журнала, я думала о той другой жизни, которая могла бы быть у мамы. Она могла выйти замуж за мужчину с фотографии и остаться в Санте-Крусе, и я бы никогда не появилась на свет.
Через десять дней после годовщины мне исполнилось двадцать два года.
Из сундучка я достала два ожерелья из ракушек в стиле Юго-Восточной Азии. Потом листала альбом, пока не нашла то место, куда мать вклеила их фотографии, но пространство под ними было пустым. Записи почему-то не оказалось. Для этого года, десятого без матери и первого без отца, слов не нашлось.
Чтобы отметить мое 22-летие, кузина матери, Сэнди, и ее подруга Энни привезли меня на один вечер и ночь в чудесный пентхаус в Сан-Франциско. Огромное роскошное многоквартирное здание стояло в верхней точке Грин-стрит, в районе Рашен-Хилл. Владельцы пентхауса, друзья семьи, уехали на уикенд. Мы приготовили незатейливую еду в великолепной, ресторанного уровня кухне и сели ужинать в маленькой нише для завтрака. Засиделись за полночь, пили розовое шампанское и смотрели в огромные окна с круговой панорамой простиравшегося под нами большого города.
Сэнди подарила мне один из офортов бабушки Лиз, которая много лет была у нее, под названием «Молодые коровы на холме». Черно-белые коровы были расположены так, что казалось, будто они втекают друг в друга, и трудно рассмотреть, где заканчивается одно животное и начинается другое. Стадо женщин, подумала я.
Под конец вечера мы втроем улеглись на одну королевского размера кровать. Лежа между ними, я снова чувствовала себя ребенком, забравшимся в постель к родителям после ночного кошмара. Но спустя пару часов проснулась одна. Охваченная паникой, крикнула в темноту. В комнате стояла чудовищная жара. В коридоре за дверью я обнаружила термостат, однако он был покрыт таким количеством кнопок и цифровых колесиков, что я никак не могла разобраться. Пройдя дальше по коридору, я нашла Сэнди и Энни, которые крепко спали, свесившись с элегантной мебели, словно чародей взмахнул волшебной палочкой и заставил их замертво упасть там, где стояли. Уже утром я узнала, что каждая из них, как и я, проснулась от жары, безуспешно попыталась разобраться с термостатом и устремилась в гостиную в поисках прохлады. Я выбрала двойное кресло и свернулась в нем калачиком рядом с ними.
Летом после третьего курса театральное отделение Калифорнийского университета в Беркли предлагало учебную программу за границей, в дублинском Тринити-колледже в Ирландии. Когда нам объявили об этой программе во время осеннего семестра, я с легкой завистью воображала, каково быть таким человеком, который не задумываясь прыгает в самолет с компанией едва знакомых людей, чтобы провести несколько месяцев на другом континенте. Через неделю после возвращения с панихиды по отцу я подошла к доске объявлений у маленького деревянного домика, где ютился факультет театра, танца и исполнительского мастерства, и внесла свое имя в список желающих.