– Если мне когда-нибудь придет в голову дурь выйти замуж, – сказала я пьяненько, – будешь моим посаженым отцом?
Странно было говорить такое человеку, который всего три года как сам женился, однако он лишь улыбнулся.
– Конечно, – сказал брат, опуская руку на мое плечо.
– Ладно, договорились.
Этот вопрос был эмоциональным рефлексом. Я хотела заверений, что в моей жизни есть люди, которые возьмут на себя роли, сложенные с себя отцом. И в то же время не могла заставить себя попросить об этом просто, уязвимо. Вся затея, называемая браком, чем дальше, тем больше казалась про́клятой. Оба брака отца закончились чьей-то безвременной смертью. В тот момент вывод казался недвусмысленным: создай семью – и мир найдет способ ее разрушить.
В тот же вечер я столкнулась с добрым доктором, который отдал моей матери свое место на кладбище.
– Я когда-нибудь рассказывал тебе, – спрашивал он меня когда-то, – как твоя мать попросила у меня этот участок?
– Нет, – отвечала я.
А даже если бы рассказывал, я попросила бы его рассказать историю еще раз. Десять лет я питалась крохами информации о матери, складывая вместе предметы, письма и рассказы и создавая из них форму человека, которого потеряла. Я проводила время с ее друзьями, потому что любила их и в любой момент один из них мог увидеть что-то – дерево, ресторан, выражение моего лица, – что напоминало ему о ней.
– Я когда-нибудь рассказывал(а) тебе…? – так они начинали, и я получала еще одно воспоминание в свою коллекцию.
«Я когда-нибудь рассказывал(а) тебе» стали моими любимыми словами. Они подавали сигнал, что я вот-вот благодаря волшебству чужих слов перенесусь в прошлое.
Мы похоронили отца на новой территории кладбища с ее покатыми зелеными лужайками и разноцветными пластиковыми цветами. Я полагала, что он пожелал бы, чтобы его кремировали, как маму, но Ширли хотела обычное захоронение.
Мы стояли вокруг небольшой ямы в земле, куда опускали гроб. На дно могилы кто-то залил слой цемента. Странно, думала я, возводить столько преград между мертвыми и землей. Тело отца уложили в ящик, и этот ящик отправлялся в яму, залитую цементом. Я старалась не думать о том, сколько времени потребуется на разложение.
У могилы нас было человек десять. Дядюшка Кью положил на деревянную крышку гроба маленькую пластиковую лягушку – из тех, которые брызгаются водой изо рта: последний салют единомышленнику, любителю розыгрышей и игр. Когда настала моя очередь отдать дань уважения, я прочла несколько строчек из поэмы Теннисона «Леди из Шалота». Сколько я себя помнила, у отца была вставленная в рамку репродукция картины Уотерхауса, изображавшей главную героиню плывущей к Камелоту, которая висела в коридоре у двери в его спальню. Это длинное стихотворение изобиловало вещами, которые отец ценил: романтикой, рыцарством, честью. А еще леди из Шалота сама избрала свою смерть.
Решился Ланселот сказать: «Ее была прекрасна стать, Господь, даруй же благодатьЕй, Леди из Шалота»[18].
По пути домой мы с Джейми снова остановились у могилы матери, расположенной в пяти минутах ходьбы от отцовской. Вот такими им всегда и следовало быть: не мужем и женой, похороненными бок о бок, а сердечными соседями в пяти минутах ходьбы друг от друга.
Нам потребовалось около недели, чтобы перебрать содержимое дома, в котором мы провели большую часть жизни. Всю эту неделю мы с Джейми спали в своих детских спальнях и ходили по коридорам, где когда-то скользили в толстых пушистых носках по желтым сосновым половицам.
На чердаке садились, скрестив ноги, среди штабелей картонных коробок, сортируя нашу историю. Теплый воздух пах древесными щепками. Под пыльными крышками школьные арт-проекты Джейми лежали рядом с моими первыми рассказами. В одной коробке я нашла несколько своих молочных зубов вместе с письмами, которые когда-то писала Санта-Клаусу. В других обнаружились елочные украшения ручной работы, свадебный фарфор родителей и наборы серебряных сервировочных подносов. Дома, в которых тогда жили мы с братом, были слишком малы, чтобы вместить хотя бы малую долю найденного. Джейми и его семья обитали в крохотном арендованном доме, а я и вовсе в одной съемной комнатке. И все же мы наслаждались этой игрой – показывать друг другу вещи и спрашивать: «Как думаешь, что это?» и «А ты помнишь, как…?»
В детстве мы изредка отваживались подняться по шаткой лесенке, которая выдвигалась из люка в потолке коридора второго этажа. На чердаке обитали неистребимые черные крысы, по углам прятались настороженные крысоловки. Мы с Джейми по ночам иногда слышали из комнат, как крысы карабкались по глицинии, цеплявшейся за фасад дома.
– У тебя за окном тоже появляются ночные белки? – с таким вопросом однажды постучался ко мне Джейми, когда мне было тринадцать, а ему семнадцать лет.
– Не-а, только крысы иногда, – ответила я.
– Ну, да, – брат, одетый в зеленый махровый халат, усмехнулся. – Их я как раз и имел в виду. Просто не хотел тебя напугать.
Мы нашли коробки с письмами и наполовину заполненными дневниками. Все, на чем обнаруживался почерк родителей, ощущалось как драгоценность. В одной коробке лежали ежедневники матери за пятнадцать лет, и, хотя в них не было ничего более интересного, чем «обед с Дугом» или «стоматолог в два часа», я не могла, переворачивая страницы, не проводить пальцами по следам, оставленным ее ручкой. Я представляла, как увожу с собой всю эту коллекцию, годами храню, а потом кто-то другой обнаруживает мамины ежедневники после моей смерти и тоже сталкивается с вопросом, что с ними делать. В итоге мы оставили тетради там, где нашли. И выбросить не могли – и с собой не могли забрать. Чердак хранил наши воспоминания много лет, и без него нам с Джейми пришлось бы научиться хранить их друг для друга. По отцовскому завещанию, как мы уже знали, дом остался его жене. Дядя Уорд был распорядителем его имущества, и когда он сказал мне это, я на какое-то время оцепенела. Я любила этот дом так, будто он был живым, и трудно было поверить, что после всех этих лет никакая его часть больше мне не принадлежит. С другой стороны, я понимала, что больше никогда не смогу там жить.
Мы упаковали фотоальбомы, офорты бабушки и картины прадеда. Взяли из сейфа видеокассеты, чтобы жена Джейми отдала их перегнать на DVD. Я взяла отцовского плюшевого мишку, оставшегося с ним с детства, – большого медведя с поредевшим мехом и туловищем твердым, как мешок с цементом, который был одет в клетчатую рубашку и красные ботиночки и носил имя Эдвард. Мы взяли два сундучка. Ширли сказала, что мы можем оставить все, что нам нравится, и она сохранит это. Однако я ощущала настоятельную потребность определить драгоценное для меня и научиться расставаться с остальным.
В отцовском кабинете в столе я нашла ящик, где хранились все наши табели и сертификаты школьных наград вместе с программками всех моих пьес. Я понятия не имела, что он хранил эти вещи, и ящик ощущался как ответ на некий вопрос, которым я задавалась, сама того не зная. Мы оставили все это там, где нашли, и снова закрыли кабинет.
Когда пришло время возвращаться в университет, Дэвид отвел меня в сторонку.
– Береги себя, – сказал он. Я была удивлена и растрогана серьезностью, прозвучавшей в его голосе. – Побольше занимайся физическими упражнениями, – посоветовал он, – это лучший способ не впасть в депрессию. Я не знаю, как справляются с такими вещами. Будь я на твоем месте… – он на пару секунд всерьез задумался, – наверное, я бы женился.
И обнял меня. Думаю, мы оба чувствовали, что теперь будем встречаться нечасто. Все подростковые годы каждый из нас изо всех сил старался делать вид, что другого не существует. Хлипкие нити, которые связали наши очень разные жизни, разорвались, и мы, наконец, оказались вольны отпустить друг друга. Я пожелала ему всего хорошего.
Мы с Джейми уложили вещи в мой «вольво» и подготовились к отъезду. Мы потом еще несколько раз вернемся в этот дом, но он больше никогда не будет нашим.
Джейми приехал в Беркли вместе со мной и спал на диване в моей гостиной. Салли улетела домой, к детям, но настояла, чтобы он задержался. Я подумывала, не взять ли академический отпуск на текущий семестр, однако он был уже оплачен, и к тому же я не могла представить, чем заняться вместо учебы. Мать и отец оставили мне достаточно денег, чтобы окончить колледж и даже аспирантуру, если я пожелаю. Я была за это безмерно благодарна. Я знала еще одну студентку, которая лишилась обоих родителей и жила на выплачиваемую университетом стипендию, покупая на нее учебники и еду. После получения диплома никакая защита не стояла бы между ней и миром.
[18] Перевод А. В. Лукьянова.