Я даже не рассчитывала когда-нибудь освободиться от ностальгической тоски по дому. Я полагала, что пронесу ее с собой, в той или иной форме, до конца жизни. Да я даже не помнила времени, когда бы не была озабочена вопросом места и территориальной близости, не измеряла бы постоянно расстояние между собой и людьми, которых любила.
Однако после звонка Дэвида все изменилось. Свобода пришла не постепенно, а за время, пока длился один-единственный разговор, страхи, поняла я, меня не защитили, поэтому я от них отказалась. С этого момента я больше никогда не боялась уезжать. Поначалу в этой свободе не было радости. Ее цена оказалась слишком высока. Как животному, которое отгрызло лапу, чтобы спастись из капкана, потребовалось время, чтобы примириться со всем, что было утрачено, и оценить то, что было обретено.
Когда я садилась в самолет, чтобы лететь в Тафтс, мне казалось, я бросаю все, что знала и любила. Когда я поднималась на борт самолета, летевшего в Ирландию, было ощущение, что расстояние вообще ничего не значит. Куда бы я ни отправилась, отца как нет, так и не будет.
В Дублин я влюбилась сразу. Он был как раз нужного роста: здания достаточно высоки, чтобы притягивать взгляд вверх, и достаточно приземисты, чтобы впускать между собой небо. Архитектура Тринити-колледжа, построенного в XVIII веке, обволокла меня, точно чудесный каменный кокон, и каждое утро я, просыпаясь, видела ярко-зеленую, маленькую, как носовой платок, лужайку Новой площади. Отец моего отца изучал в Тринити гражданское строительство много десятилетий назад – единственный из семерых детей в семье ирландских фермеров, поступивший в университет. Это место содержало крохотный, истершийся кусочек моей истории, фрагмент нити, соединявшей мою жизнь с жизнью отца и тянувшейся дальше, в былые времена.
Наш учебный план в Дублине целиком состоял из пьес: мы их читали, смотрели, ставили, писали о них. Интеллектуальная диета казалась мне такой же декадентской, как углеводные блюда с пинтами «Гиннесса», которые я ежедневно поглощала в местных пабах. Связь Ирландии с собственными писателями была не похожа ни на что из того, что случалось видеть раньше. В ирландских театрах зрители знали пьесы наизусть. Я присутствовала на одной постановке «Переводов» Брайана Фрила в Театре Аббатства (государственный театр Ирландии) и видела, как сидевшие вокруг люди шевелили губами, проговаривая слова вместе с актерами. Ощущение такое, будто я оказалась в церкви.
Одним дождливым вечером мы смотрели новую пьесу в маленьком театре где-то в Темпл-Баре[19], и там в середине второго акта была сцена повешения. При виде петли у меня закололо ладони. Когда актер подошел к веревке, я закрыла глаза.
После спектакля я стояла в переулке у театра, дожидаясь, пока остальные спутники выберутся из переполненного зрителями фойе, позволяя вечернему воздуху понижать температуру моего тела. Все пять месяцев с момента смерти отца я замечала аллюзии на самоубийство повсюду: в книгах, кино, соцсетях – но они так на меня не действовали. Дело было в самом образе петли. Вместе с ним налетел рой вопросов, которые хотелось оттолкнуть прочь. Последние мгновения отца, до и во время акта самоубийства, бились на задворках сознания. Я не знала, спрыгнул ли отец с какого-то предмета или вышиб его из-под ног. Я не знала, к какому дереву привязал веревку. Эти вопросы было трудно задать непосредственно после случившегося, а потом стало еще невозможнее. Простой вид веревки, завязанной в узел, вернул их все скопом в сознание. И я чувствовала, что, узнав ответы, смогу ближе всего подойти к тому, чего сделать не удалось, – быть с ним в то время, когда это происходило.
Староста группы вышла из театра и заозиралась, ища меня.
– Что случилось? – спросила она. Желтый свет уличных фонарей поблескивал медью на ее коротких рыжих волосах. – У тебя все хорошо?
– Да, – ответила я. Потом, через секунду: – Не выношу повешений.
– Ой, извини, – пробормотала она. – Я не знала.
– Ничего, – успокоила я ее. – Я тоже.
Сестра отца устроила вторую панихиду по нему в Лондоне для тех, кто не смог прилететь в Калифорнию в январе. Дедушке к тому времени было больше девяноста, и перелет он бы не осилил. После завершения учебной программы в Тринити я прилетела в Лондон и поехала на машине на юг, в маленькую деревушку, где он жил. Его дом показался ничуть не изменившимся за половину десятилетия, что я его не видела. Безупречная лужайка тянулась от сада вниз по крутому спуску – к ряду деревьев на дне небольшой долины. Дедушка всегда косил ее самостоятельно, ручной газонокосилкой на колесах, и перестал это делать лишь пару лет назад. Он приготовил для нас ланч и подал его в столовой с индивидуальными ковриками под тарелки и льняными салфетками. А на десерт достал из морозилки коробку «итонской путаницы»[20] и откупорил бутылку шампанского.
Он был так похож на моего отца, сидя под лучами солнца с бокалом игристого в руках! И представилось, как с годами отец становился бы все больше и больше похож на сидевшего рядом со мной мужчину. Его волосы стали бы редеть, а руки – покрываться пигментными пятнышками от старости. Он и так пользовался очками для чтения, а к девяноста, возможно, тоже стал бы носить их не снимая. И тоже любил шампанское.
Я пыталась поговорить с дедушкой о Тринити, о его красивых зданиях, о чувстве покоя и умиротворенности, которое ощущала в его стенах. Я надеялась, что дедушка заговорит о времени, когда учился там много десятилетий назад, однако он поделился лишь немногими воспоминаниями. Дедушка был неразговорчив – классический англичанин в этом старательном избегании территории эмоций. Как я узнала позднее, его студенческие годы в университете осложняли недиагностированная дислексия, комплексы, связанные с деревенским образованием, и конфликт с завистливой старшей сестрой, которая осталась дома и убедила отца перестать высылать ему деньги. Я надеялась, что моя учеба создаст между нами точку соприкосновения, но этот город принадлежал к той части жизни, которую он был рад забыть.
Сидя рядом, я чего-то хотела, какого-то понимания случившегося. Мне трудно было формулировать вопросы словами.
– Когда папа умер, для тебя это стало большой неожиданностью? – спросила я наконец.
Дедушка пару секунд сидел молча, глядя в какую-то далекую точку в полосе деревьев.
– Вторые браки не бывают удачными, – произнес он наконец. И только.
Рейс, которым Джейми должен был лететь в Лондон, в последний момент отменили, поэтому я прочла составленную им речь, ту же, которую он произнес на первой панихиде по отцу: пару строк из окончания книги Дж. Р. Р. Толкиена «Возвращение Короля».
– Да куда ж вы, хозяин? – воскликнул Сэм, хоть и понимал наконец, что происходит.
– В Гавань, Сэм, – ответил Фродо.
– А я-то, я-то с вами не могу!
– Нет, Сэм. По крайней мере, пока… Может, настанет и твой черед. Ты не очень-то печалься, Сэм. Нельзя же вечно надвое разрываться. Много лет еще тебе быть единым и целым. Многому предстоит еще порадоваться, многим стать и много чего сделать.
– Но, – проговорил Сэм, и глаза его налились слезами, – я ж думал, и вы тоже будете радоваться Ширу многие годы – после всего-то, что вы сделали.
– Да я когда-то и сам так думал. Но слишком глубоко я ранен, Сэм. Я пытался спасти Шир – и он спасен, да только не для меня. Так часто случается, Сэм, когда что-то в опасности: кто-то должен отказаться от этого, утратить это, чтоб другие могли сохранить. Но ты наследник мой: все, что имел я и мог иметь, оставляю тебе. И у тебя еще есть Рози и Эланор…
Джейми плакал, читая отрывок, думая, как мне представлялось, не только о себе, но и о двух маленьких сыновьях, которые будут расти, не зная дедушку. В то же время в этих словах, казалось, таилась надежда, что смерть может быть такой – обретением тихой гавани после долгих, изнурительных приключений.
На поминках после панихиды люди задавали мне тактичные вопросы. Некоторые не видели отца по десять, а то и двадцать лет и обращались ко мне, как я обращалась к Дэвиду, в надежде, что у меня есть ответы. Их не было. Подробности, связанные с закрытием школы, казались такими неубедительными и обманчивыми в качестве причины, что не хотелось даже их упоминать. Я знала: мой отец убил себя не потому, что закрылась школа. И при этом знала, что и поэтому тоже. Для меня все их – и все мои – вопросы сводились к одной общей паре альтернатив: самоубийства можно было избежать или оно было неизбежным? Я не знала, какой из ответов вернее… или лучше.
Через год после смерти отца Ширли позвонила и пригласила на ужин в ресторан по случаю моего двадцать третьего дня рождения. Прошло много месяцев с тех пор, как я в последний раз была в доме на Макдональд-авеню. Я не вполне понимала, что продолжает нас связывать – и продолжает ли. У Ширли появился новый мужчина, они вдвоем приехали за мной в Беркли.
Приехали на машине отца. Из окна облачно-серой комнаты я наблюдала, как белая «тойота» останавливается на подъездной дорожке. Не хотелось видеть, как они вдвоем выйдут из машины, поэтому я поспешно схватила куртку и выбежала из передней двери раньше, чем они успели заглушить мотор.
[19] Один из центральных районов Дублина.
[20] Английский десерт, смесь ягод, безе и взбитых сливок.