И тут до меня дошло: так поступили бы родители, если бы мать выжила. Они бы развелись и купили дома по соседству друг от друга. Они сделали бы все, что было в их силах, чтобы не разрушить наши жизни.
Мне было тошно представлять Джейми, который останется один в доме, без детей, которые будут со своей мамой. Хотелось запрыгнуть в самолет и оказаться в его гостиной к тому времени, как на улице стемнеет. Хотелось обхватить его руками, сделать из собственного тела преграду между ним и миром. «Оставит ли он себе дом?» – подумалось мне. Для меня дом там, где Джейми. Он давным-давно перестал быть материальным местом.
На третьем курсе аспирантуры я написала очередную пьесу о брате и сестре, оплакивающих смерть родителей. Они смешивают прах покойных и выпивают вместе со смузи. На эту идею меня вдохновило одно из писем матери.
По какой-то причине, – писала она, – в нашей культуре принято пытаться изгнать смерть из своей жизни – и в результате мы не так уж много о ней знаем. У нас нет традиций, на которые мы могли бы опереться в поисках помощи. Каждой семье приходится самой пытаться понять, как иметь дело со смертью, причем по большей части в одиночку.
Я хотела найти для брата и сестры способ не выбросить своих мертвых, а, наоборот, приблизить их настолько, насколько это в человеческих силах: плоть внутрь плоти. Начав исследовать тему, я осознала, что не одна дошла до такой идеи. Похожие ритуалы практиковали в некоторых регионах Азии и Южной Америки. В моей пьесе смысл ритуала заключался в том, что брат и сестра придумали его вместе. Он был не предписанным традицией, а спонтанным и поэтому искренним. Я задумалась: если бы наш с Джейми отец был кремирован, поступили бы мы с братом так же? Нашли бы утешение в том, чтобы вобрать внутрь себя некую часть тела, которое помогло нам появиться на свет?
За пару месяцев до вручения дипломов одна подруга с режиссерского отделения сказала, что собирается основать театральную компанию и хочет заказать мне пьесу.
– Но я же актриса, – возразила я.
– Но ты же писатель, – сказала она. И из ее уст это прозвучало правдой.
Двадцать восьмой день рождения:
Этот браслет перешел мне от твоей прабабушки, Гвен. Мне подумалось, что он, возможно, придется по сердцу твоей внутренней охотнице за камнями, мой маленький геолог.
Я люблю тебя,
мама
Когда я была ребенком, мать всегда напоминала знакомым, что меня назвали не в честь прабабушки. Она была Гвендолин, а я – Женевьевой, но в какой-то момент каждая из нас становилась Гвен. В моем детстве на стене кухни висела репродукция картины прадедушки, изображавшая молодую женщину, сидящую в постели и читающую. На ней была белая ночная сорочка, розовый шелковый халат и длинное ожерелье из жемчуга. Ее короткие темные в стиле флаппер[25] волосы были повязаны лоскутом прозрачной, воздушной розовой материи. Называлась картина «Гвен в постели».
Мать бабушки Лиз, знаменитая своей красотой лондонская светская леди, была главной злодейкой нашей фамильной мифологии. У нее было четверо мужей, и от каждого она что-то получила. Первый муж сделал ее молодой вдовой военного офицера. Второй, мой прадедушка, был художником и написал множество ее портретов. Она бросила его после восьми лет брака и рождения трех дочерей ради банкира с рыцарским званием, который, не прожив с ней и двух лет, умер, оставив ее повторно вдовой и богатой женщиной. Последний муж, прежде чем умереть, подарил ей сына. В руках Гвендолин, всегда намекала семейная история, брак стал инструментом, оружием.
Когда Гвендолин развелась с моим прадедушкой, она официально сменила фамилии их дочерей и отказывала ему в позволении с ними видеться. В какой-то момент после того дня, когда он подарил бабушке Лиз маленького шоколадного человечка, прадедушка сговорился с нянькой девочек о тайном свидании с ними в Риджентс-парке. Он написал их портрет во время последней из этих украденных встреч: три девочки в капорах и на заднем плане Мэри Джейнс, нянька, занятая шитьем, двойной агент в шляпке и передничке. Бабушка Лиз вновь увидела отца, когда ей было восемнадцать, незадолго до того, как вышла замуж и навсегда покинула Англию.
Ее первый брак тоже закончился разводом. К моменту своей смерти бабушка Лиз побывала замужем трижды. Моя мать вышла замуж только раз, но, как я узнала в кабинете ее психотерапевта, этот брак был глубоко несчастливым и фактически завершился до того, как она умерла.
Иногда я представляла в воображении нас четверых, мою прямую материнскую линию: как каждая оглядывается назад, на женщину, которая была прежде нее, в поисках ответа на вопрос, как строить жизнь с другим человеком. В моем воображении на головах у всех нас были пробковые шлемы, как у археологов Викторианской эпохи, и мы копались в обломках нашего прошлого, орудуя твердыми долотами и мягкими кистями, открывая солнечному свету находки, одну за другой.
Этот агатовый браслет представлял собой массивное украшение на запястье, сработанное из пластин розового и серого камня. В нем была тяжелая, строгая красота. Мой двадцать восьмой день рождения пришелся на то время, когда мы с Уиллом завершали учебу. В июне мы, как и большинство сокурсников, собирались отправиться в Нью-Йорк и попытаться найти свой путь в театральном мире.
За два с половиной года наша с Уиллом связь углубилась, превратившись во что-то, решительно не похожее на любые отношения, какие я когда-либо видела в жизни. В прошлом я всегда полагала, что мое очередное партнерство подойдет к концу, что наши истории разойдутся в разные стороны и мы отпустим друг друга. Но теперь, впервые за всю жизнь, я не могла предугадать, как будет развиваться эта связь. Я ощущала себя полностью, пугающе уязвимой.
Однажды вечером через пару месяцев после того, как мы начали встречаться, я сидела в квартире Уилла в Провиденсе, рисуя ногтем узоры на серой микрофибре его дивана.
– Я не уверена, что хочу выходить замуж, – сообщила я, стирая одну загогулину ладонью и начиная выписывать другую. – Я решила, что ты должен об этом знать на случай, если это для тебя важно. В смысле, я верю в отношения, просто сомневаюсь, понимаешь ли, в браке как в институте в целом.
Я долго молча ждала, пока Уилл думал.
– Я тоже не уверен, – сказал он, и мы на этом остановились.
Я возвела этот барьер между нами, надеясь, что он защитит меня от последующей утраты. Если мы никогда не станем семьей, ее нельзя будет разрушить. Однако пока летели последние недели учебы, я начала понимать: мы становимся семьей, не важно, по моей воле или без.
Мы переехали вместе, в самую жаркую пору лета, и поселились в Бруклине, в квартире с одной спальней, большими окнами и стеной из голого кирпича. Мы бегали по прослушиваниям к пьесам, телесериалам и рекламе, а я еще пыталась выкраивать спокойные часы, чтобы писать собственную пьесу. Выяснилось, что в числе наших новых соседей этажом ниже была женщина-драматург, и она великодушно предложила мне прочесть рукопись, над которой я работала. Я отплатила дрожжевым хлебом, испеченным в моей маленькой газовой плите, чье непредсказуемое зажигание иногда порождало крохотные взрывы, сотрясавшие дверцы кухонных шкафчиков.
Когда грузчики помогли поднять все наши вещи на два пролета винтовой лестницы, я обыскала шкафы в поисках места, куда поставить картонный сундучок. К тому времени он стал очень легким, и внутри был в основном воздух. Подарки, которые я открыла, аккуратно, хоть и плотно, укладывались в мою шкатулку для украшений, и можно было с легкостью вынуть оставшиеся свертки и выставить опустевший сундучок на обочину, чтобы его увез грузовик, собиравший вторсырье. Уголки его слегка оббились в неоднократных странствиях через всю страну, и во время очередного переезда кто-то перетянул его прозрачным скотчем, чтобы он не раскрылся. Я не смогла удалить клейкую ленту, не надорвав ламинированный глянцевый слой, поэтому просто взяла нож и прорезала ее, высвободив крышку. Одна из петель погнулась и перестала закрываться. Это ведь лишь картон, в конце-то концов; он не был рассчитан на такие нагрузки. Однако само это вместилище за минувшие годы стало для меня драгоценным. Его присутствие, пусть и скрытое от посторонних глаз в шкафу, поддерживало живой мою связь с матерью. Шестнадцать лет оно заверяло меня, что последний разговор между нами еще не закончен. Я поставила почти опустевший сундучок в небольшое пространство, оставшееся под развешанными зимними пальто и куртками, и закрыла дверцу шкафа.
На мой тридцатый день рождения Джейми приехал в Нью-Йорк навестить нас и привез с собой новую подругу. Энни была моего возраста, со спокойными голубыми глазами и копной темно-русых кудряшек. Они встречались пару лет, и было очевидно, что она обожает детей Джейми, которым исполнилось тринадцать.
Джейми и Энни спали на надувном матраце на полу в нашей кухне, и мы вчетвером засиживались допоздна, играли в карты и ходили пить пиво в паб через улицу.
Перед первым знакомством Джейми и Уилла я молилась, чтобы они понравились друг другу. Я не представляла, что делать, если два самых важных человека в моей жизни не смогут поладить друг с другом. Но можно было не переживать. Когда мы впервые собрались вместе встречать Рождество, Джейми и Уилл купили друг другу одинаковые (по сути) подарки – глиняную пивную кружку в средневековом стиле и рог для вина в стиле древних викингов – не обсудив со мной. Между Уиллом и Энни сформировались собственные дружеские отношения, и они с удовольствием проводили время в обществе друг друга, пока мы с Джейми наверстывали упущенное, обмениваясь новостями.
– Ты можешь в это поверить? – спросила я брата, когда мы наблюдали, как Уилл и Энни вместе собирались в спортзал.
[25] Флапперы, или флэпперы (англ. flappers), – общее прозвище молодых девушек 1920-х годов, которые вели себя подчеркнуто раскованно и демократично, достаточно вызывающе одевались по меркам того времени, водили автомобили, слушали джаз, не чурались курения, алкоголя и свободных сексуальных связей.