За рулем был любовник Ширли. Я села на заднее сиденье и оправила юбку. Мы собирались в дорогой ресторан, поэтому на мне было любимое платье: черное, с принтом из журавликов-оригами.
– Привет, – сказали все мы друг другу.
Он сдал по подъездной дорожке назад и повел машину по Стюарт-стрит в сторону Шаттака[21]. Ширли, сидевшая на переднем пассажирском сиденье, протянула руку и положила ее за его подголовник, как делала раньше, когда за рулем был отец.
От этот жеста внутри что-то хрустнуло, и хлынули воспоминания:
…Мы с матерью, отцом и Джейми в машине, ехали на концерт. Джейми на заднем сиденье начал заламывать мне руку за спину; я пронзительно вскрикнула.
– Гвенни, прекрати! – велела мама с переднего сиденья. Она положила руку на спинку отцовского кресла и повернулась ко мне.
– Но… – запротестовала я.
– Мне плевать, кто первый начал!
Джейми широко ухмыльнулся…
…Отец, Джейми и я неслись по дороге, опаздывая в школу.
– Полный вперед, и к черту торпеды! – выкрикнул отец. Красно-синие мигалки полицейской машины вспыхнули за нами…
…Мы с отцом и Ширли в последний раз везли Типпи к ветеринару, ее черно-белая голова лежала у меня на коленях, разноцветные глаза были полузакрыты…
…Ширли вела машину, а я сидела на пассажирском месте, на пути к кладбищу, в черной юбке с прорехой в боковом шве…
Теперь – все эти годы спустя – за рулем был мужчина, которого я никогда прежде не видела, Ширли сидела на переднем, а я на заднем сиденье все той же машины. Меня накрыло внезапным желанием распахнуть дверцу на светофоре и выскочить на мостовую. Но я осталась сидеть и разглядывать бумажных журавликов на своих коленях.
В ресторане мы завели вежливый разговор. Этот мужчина производил впечатление славного, интеллигентного человека, который мне понравился бы, встреться мы в любом другом контексте. Я была рада, что у Ширли появился новый человек. Может, теперь мы сможем начать распутывать нашу обременительную связь, и я смогу избавиться от роли обиженного подростка, которым до сих пор ощущала себя в ее присутствии.
Однажды, когда мне было шестнадцать, Ширли поймала меня на том, что я горстями таскала у нее дорогущий оттеночный шампунь. В тот момент она ничего не предприняла, а потом подарила точно такую же бутылку. Это милосердный, щедрый поступок, и он вызвал у меня желание найти собственный путь к милосердию и великодушию. Я взглянула через стол на жену отца и ее любовника и подумала, что они выглядят счастливыми. После ужина они отвезли меня домой, потом снова сели в белую машину и уехали.
Когда мне было десять лет, отец подарил мне красную кожаную шкатулку для украшений с разными отделениями для серег, ожерелий и колец. В ней была маленькая вкладка, которую можно было вынуть и положить с собой в чемодан. На крышке была табличка с выгравированным текстом: «Гвенни с любовью». Ко дню получения мною университетского диплома в красной кожаной шкатулке стало тесновато, подарки матери постепенно заполняли выстланные бархатом пространства.
Я восхищалась этим кольцом, и твой папа купил его мне. Камень, который был в нем изначально, треснул, и я заказала замену. Когда мое обручальное кольцо стало мне мало, я часто носила это в качестве обручального. Оно никогда не надоедало, и ни одно кольцо мне не нравилось больше, чем это. Даже не знаю, почему. Вкус – такая странная штука! В общем, надеюсь, тебе оно тоже понравится.
Целую, обнимаю, мама
Я купила для церемонии вручения дипломов новое платье, с большими кругами сливового цвета, разбросанными по полю белого шелка. Кольцо, которое я нашла внутри сундучка, аметист темно-фиолетового оттенка в окружении крохотных прозрачных хрусталиков, идеально подходило. Много лет я думала, что никогда не заслужу право открыть эту коробочку.
Я надела кольцо на палец и представила, как отец берет меня за руку после церемонии.
– Молодец, – сказал бы он. Всегда так говорил, не важно, что я делала: завоевывала награду в школе или падала и обдирала коленку. – Молодец.
Я подождала бы, пока он узнает это кольцо. Его собственное первое обручальное кольцо представляло собой изящную косичку из красного, желтого и белого золота, которая выглядела так, будто ее сплели из пшеницы или его собственных рыжевато-пшеничных волос. После смерти матери отец хранил его в верхнем ящике бюро, и я иногда доставала, чтобы рассмотреть. Я вертела и вертела его в пальцах, выискивая место, где должны были быть спаяны вместе концы переплетенных полосок, но круг всегда оставался идеальным, вечным.
Я рассказала бы, что написала мама: о том, как камень треснул и был заменен, как она начала носить его в роли обручального.
– Ну надо же, – сказал бы папа, – а я и забыл об этом.
И не имело бы значения, что он забыл, поскольку я имела бы удовольствие напомнить.
В тот день я выступала с речью от лица студентов перед семьями и друзьями сокурсников с факультета театра, танца и исполнительских искусств. Мои родственники заняли целый ряд нашего маленького театра: Джейми с Салли и детьми, братья и сестры мамы. Когда я бросила на них взгляд со сцены, снова показалось, что я вижу там маму, – иллюзия, навеянная близостью столь многих, кто были с ней одной крови. Она ни за что не пропустила бы момент, когда я, наконец, сделала то, на что она всегда считала меня способной.
После окончания университета я продолжила снимать комнату в Беркли, в то время как остальные соседки менялись: одна уезжала, другая вселялась. Я по-прежнему чувствовала себя потерянной и неуверенной. Мне исполнилось двадцать три года, у меня не было родителей, которые могли бы подсказать, что делать с моим будущим. Свобода от любых внешних ожиданий слегка возбуждала – и до ужаса пугала.
И вновь я прибегла к единственной вещи, которую по-настоящему умела делать. Вместе с несколькими друзьями из колледжа мы основали в Сан-Франциско маленькую театральную компанию. У нас не было денег, чтобы выкупать права на постановки, поэтому первый сезон включал новые произведения авторов-женщин, в основном наших подруг. Для этого сезона я написала и поставила первую полномасштабную пьесу о трех взрослых сестрах, которые пытаются написать некролог отца после его самоубийства, в то время как на маленький городок надвигается торнадо. Скромный успех этой постановки обеспечил нам постоянную работу в штате чуть большей театральной компании, и я стала арт-директором нашей крохотной организации.
Рождество провела с Джейми и его семьей. Близнецам исполнилось пять лет, они были полны энергии и веселья. Джейми купил новый дом в Чарльстоне, в Южной Каролине, и когда мы впятером сидели вокруг елки (нормального размера), я подумала, что мне, возможно, будет достаточно всегда принадлежать к этой семье. Внезапный переход Джейми к отцовству подарил мне дом после того, как я оказалась без дома, и хотя я никогда не стала бы цепляться за него так, как за тот, в котором росла, он все же был местом, где я была не чужой.
[21] Штата Сент-Мари – частное высшее спортивное учебное заведение в США.