Со своего места я заметила царапину на подошве одного ботинка, потом задумалась, а зачем ему ботинки. Форма стола, ботинки, костюм, грим – все это казалось таким далеким от человека, которого я потеряла.
После смерти папы история, как мать однажды застала его с пистолетом много лет назад, когда их компания зависла на грани банкротства, медленно всплыла – слишком поздно – из глубин памяти. Поначалу я даже не была уверена, что не придумала ее. Не могла вспомнить, кто и когда рассказал это, а когда повторяла ее в разговорах с тетками, дядьями, друзьями, все уверяли, что это правда. «Ох, – думала я, чувствуя, как разрастается новая грань сожалений, – так значит, предупреждение все же было». Ширли тоже знала эту историю и несколько месяцев назад предприняла меры, чтобы убрать из дома охотничьи карабины отца. Услышав об этом, я могла только поразиться собственному неумению точно оценить ситуацию во время пребывания дома, которое длилось целый месяц. Я знала, что отец в депрессии. Я знала, что он едва не покончил жизнь самоубийством пятнадцать лет назад, когда почувствовал себя неудачником в профессиональном плане. Я знала о закрытии школы. Однако почему-то не соединила мысленно эти точки.
Еще много лет после этого я испытывала потребность подробно вспоминать последние недели отца, сопоставлять особенности его поведения с перечнями признаков приближающегося суицида, которые находила в интернете, на сайтах как официальных, так и в высшей степени сомнительных. Я размышляла о жизни, которую покинул отец, изучая ее, как пустую кожаную оболочку, сброшенную змеей, отмечая, как и в каком отношении сужался его мир за предшествующие годы. Джейми и я покинули дом. Большая, разветвленная семья матери в основном выпала из его жизни после повторной женитьбы; одни мосты оказались сожжены в пылких ссорах, другие постепенно разрушились от отсутствия употребления. Только Кью оставались близки к нему и его новой жизни. Собственная маленькая семья жила в Англии: отец, сестра, племянницы и племянник, которых он навещал каждый год или через год. Он лишился лучшего друга, когда жена этого друга взялась соперничать с Ширли за пост в местной администрации. Больше десяти лет отец и Ким вместе выгуливали по утрам собак, только традиция резко оборвалась, когда Ширли заявила, что ее беспокоят сплетни (беспочвенные), якобы у них роман. Школа, где он работал и которая вскоре должна была закрыться, обеспечивала бо́льшую часть повседневных социальных взаимодействий.
Еще много лет и с психотерапевтом, и с Джейми, и с бесчисленными друзьями и родственниками, засиживаясь за разговорами далеко за полночь за чашкой чая или бокалом вина, я вслух рассуждала, знал ли он за месяц, за неделю, за день о том, что конец близок. Пыталась представить его смерть в свете задачи, которую косвенно поставила перед ним болезнь мамы, – дожить до момента, когда дети станут взрослыми. Может, ему казалось, что он выполнил свой долг, выпустив нас в большой мир. Может, это вообще никак не связано с нами. Может, он попросту устал бороться с волнами депрессии. Может, задача в очередной раз вытаскивать себя из глубин оказалась непосильной. Однако ни одна из аналитических выкладок не могла дать ответ, который удовлетворил бы меня, ответ, который вернул бы его. «Почему?» – совершенно неправильный вопрос, и все же я никак не могла перестать его задавать.
В то последнее Рождество, которое мы встречали все вместе, мы с Джейми подарили отцу длинный мягкий голубой банный халат. Я поехала выбирать его в большой универсальный магазин, где попросила взмыленную продавщицу показать, где у них отдел «шлафроков».
– Что-что? – переспросила она, сведя брови к переносице.
– Шлафрок, – повторила я, изображая руками, как завязываю пояс вокруг талии. – Ну, знаете, то, что надевают, когда выходят из душа.
– Ей нужен халат, – перевела продавщице Фрезия. Она поехала со мной, поскольку ей тоже нужно было кое-что купить. Девушка тут же поманила нас за собой.
Я прожила в Соединенных Штатах всю жизнь, но по-прежнему временами спотыкалась о некоторые расхождения в словаре: лифт – или подъемник, грузовик – или фура, джемпер – или свитер. Эти сбои в коммуникации всегда заставали меня врасплох, каждый служил крохотным напоминанием, что меня воспитывал человек родом из других мест.
В рождественское утро отец полюбовался халатом, поблагодарил нас, а потом достал из горы подарков сверток странной формы и протянул мне. Я разорвала бумагу и обнаружила металлическую бабочку размером с раскрытую энциклопедию. Сталь ее крылышек была протравлена кислотой, образовавшей множество маленьких радуг. Усики были длинными и плоскими и дрожали от прикосновения. Кончики нижних крылышек были тонкими и опасно острыми, как крышка вскрытой консервной банки. Я сидела посреди красочного беспорядка рождественского утра, держа на коленях ее увесистую тушку, совершенно сбитая с толку.
– Спасибо, – произнесла я, глядя в полное надежды лицо отца. Я не знала, что еще сказать. У бабочки в туловище были две дырочки, чтобы прикрутить ее к ограждению веранды или стволу дерева. Я жила в съемной комнате с пятью другими женщинами, и мне некуда было пристроить это огромное металлическое насекомое. Оно напоминало игрушку, которую можно подвесить над детской колыбелькой, чтобы малыш наблюдал, как свет отражается от радужных крылышек, только было намного больше, тяжелее и опаснее при прикосновении.
– Я увидел ее в магазине для садоводов, – сообщил отец, – и она навела меня на мысли о тебе.
Отец обожал этот магазин. Он любил обихаживать задний двор, и у него была собственная обширная коллекция декоративных животных. Маленькие каменные кролики выглядывали между зарослями фиалок, длинная резная змея то уходила петлями тела в землю, то выныривала у задней калитки, а над лестницей из древесины секвойи, ведущей к задней веранде, восседал мексиканский керамический петух. Этой бабочке было предназначено стать первым предметом моей собственной садовой коллекции? Или она символизировала мою взрослость и готовность к дому с садом? Или я когда-то говорила о своей горячей любви к бабочкам?
Ребенком, в возрасте восьми-девяти лет, я ловила их руками. На травяной лужайке перед зданием начальной школы было полным-полно монархов, репейниц и капустниц. Я смыкала сложенные ковшиком ладошки поверх насекомого и ощущала кожей трепет крылышек, словно включался крохотный моторчик. Вместе со мной всегда охотились еще четыре-пять девочек, и когда одной из нас удавалось кого-то поймать, мы громко возвещали об этом и подносили друг другу надежно сомкнутые руки. Все собирались в кружок, чтобы посмотреть на тыльную сторону ладоней удачливой охотницы. При этом показать саму бабочку было невозможно: она бы улетела. Иногда я только делала вид, что поймала бабочку, чтобы получить возможность занять место в центре кружка, держа между ладонями воздух. Когда звонок возвещал о конце переменки, мы подбрасывали пленниц к небу и бежали через лужайку, чтобы занять места в шеренге. Вот уже лет десять я не ловила никаких бабочек.
– Спасибо, – повторила я и обняла его.
Вернувшись в Беркли, я убрала бабочку в заднюю часть шкафа и забыла о ней, вспомнив лишь через несколько дней, когда искала, что надеть на панихиду. Тяжелое металлическое тело, потревоженное, издало громкий лязг, и я вытащила ее наружу. Затем взяла за два жестких крыла, как папку со страницами сценария или хоровую партию, и поняла, что теперь не смогу выбросить ее, эту последнюю вещь, которую подарил отец.
На панихиде присутствовали почти пятьсот человек. Я повернула за угол и увидела парковку, битком набитую машинами, поблескивавшими на нежарком январском солнце. Вошла в вестибюль большого зала с высоким потолком и обнаружила внутри почти всех, кого знала. Если бы только, подумалось мне, мы могли собраться за неделю до того, как погиб отец, а не через неделю после его смерти. «Смотри, – сказала бы ему эта огромная толпа, – смотри, как мы тебя ценим и любим».
Службу вел тот же длинноволосый пастор, любитель играть на гитаре, который семь лет назад сочетал браком отца и Ширли. Я не запомнила ни одного его слова – только свою благодарность за то, что он не обвинял и не читал нравоучений, только сокрушался о громадности нашей утраты. Люди выступали друг за другом, и слова накапливались, точно песчинки, заполняя какой-то маленький уголок огромного пустого пространства. Неожиданно встал Дэвид и сказал, что глубоко сожалеет, если сделал что-то такое, что вызвало у отца желание умереть. И я впервые задалась вопросом, позаботился ли кто-нибудь о том, чтобы Дэвиду, первым обнаружившему тело, было с кем поговорить.
Я сидела рядом с Джейми в первом ряду, в жемчугах матери и единственной нашедшейся в шкафу черной юбке, у которой была маленькая прореха в боковом шве, приоткрывавшая лоскуток кожи размером с кончик ногтя. Я складывала и вновь разворачивала листок, который распечатала, прежде чем выйти из дома.
В то утро я, Джейми и дядя Уорд прошлись по кладбищу. Мы пробирались по запутанной сети тропинок, пока не отыскали могилу матери. Амариллис белладонна, который я посадила, погрузился в зимнюю спячку и был укрыт ковром из опавшей листвы.
– Дети, – сказал дядя Уорд, усаживаясь на низкую бетонную стенку напротив надгробия, – вам в этой жизни были сданы и козыри, и «шестерки».
Утро было солнечным и холодным, все кладбище утопало в глубокой зеленой тени. Я подпинывала сухие листья под ногами, обдумывая эти слова. Благодаря счастливому случаю мы с Джейми родились и жили жизнью, где не было недостатка в привилегиях, комфорте и защищенности. Мы провели детство с родителями, которые любили нас и были способны нас обеспечить. В этом их уход из жизни ничего не изменил. Другой вопрос, обменяли бы мы материальные дары нашей жизни на большее количество времени, чтобы разговаривать, смеяться и плакать вместе с ними? Разумеется. Но не могли этого сделать.
Целыми днями я пыталась родить на бумаге хоть что-то, что можно прочесть на панихиде, однако слова не липли к странице. В те дни я снова и снова слышала от разных людей, что, если я испытываю гнев из-за того, что сделал отец, это простительно и даже нормально. Это напомнило мне о женщине с кружевными подушечками, которая приходила из хосписа, когда я была ребенком. Опять передо мной выложили вариант «гнев», и опять я понятия не имела, что с ним делать. Я не испытывала никакого гнева на отца, только глубокую, чуть ли не безумную печаль и желание защитить. Словно мы с ним гуляли, а он вдруг повернулся, чтобы показать мне смертельную рану, о которой я и понятия не имела. Масштаб его отчаяния и моя неспособность его распознать вызывали ощущение физической слабости каждый раз, как я об этом думала. Именно его я определяла как главную причину папиной смерти – в большей степени, чем петля или руки, которые ее связали. Я видела в факте его смерти свидетельство, что жизнь стала для него невыносимой. Решение умереть было для меня достаточным доказательством, что он считал, будто у него не было иного выбора.
Я поглубже засунула руки в карманы толстовки. В воздухе витал слабый, приятный дымный запах. Кто-то где-то жег мертвые листья.
– Я не знаю, что говорить сегодня днем, – сказала я.
– Конечно, не знаешь, – согласился дядя Уорд. – Но если бы ты знала, что бы это было?
На поминках «сенсационная шестерка» сгрудилась вместе на одном диване, переплетясь руками и ногами.
– Вы похожи на выводок щенков, – заметил кто-то из проходивших мимо.
Мы продолжали собираться как минимум раз в год и сохраняли физическую близость, обычную для дружбы, сформировавшейся в детстве, когда телесные границы все еще подвижны и проницаемы. Я была благодарна за возможность потеряться в переплетении конечностей, стать одной частью многоногого животного. Они не спрашивали, нужны ли мне. Просто пришли.
Позже тем вечером после пары бокалов красного вина я пошла искать Джейми.