Этот портфель, как и картонный сундучок, закрывался на две металлические защелки. Я как-то отстраненно удивилась, что мама не включила в список содержимого сундучка сверток с надписью «Папина смерть». Казалось, она подготовилась ко всему – ко всему, кроме этого. Выставив на замке цифры нашего дня рождения и открыв портфель, я не обнаружила ничего необычного, никакой подсказки, которая могла бы дать понять, что́ происходило в сознании папы в последний день его жизни. За минувшие годы он написал мне сотни посланий, но в эти последние мгновения выбрал молчание, пустую страницу. Я подумала обо всех письмах и свертках, до сих пор ждавших своего часа внутри картонного сундучка, и ощутила, что обменяла бы их все на одну краткую рукописную записку.
Тем вечером Ким забрала меня к себе домой и усадила в горячую ванну.
– Ты нужна мне здесь, – слезливо говорила Ширли, когда я пришла в дом вместе со многими другими людьми, друзьями и родственниками, чтобы привезти еды и посидеть в креслах. Но я не могла видеть свою детскую спальню. Не могла видеть ни разноцветную тряпичную птицу, которую отец купил и подвесил на мой потолок, ни окна, которые он открывал каждую ночь летом, чтобы охладить воздух, пока я спала, и закрывал каждое утро до того, как с неба опускался туман. Годами эта комната оставалась единственным местом на свете, где я чувствовала себя в полной безопасности. Теперь заклятие было разрушено, и если бы я вошла внутрь, мне пришлось бы признать: его магия, если она вообще существовала, исчезла. Я открыла вентиль горячей воды в ванной Ким и держала открытым столько, сколько могла вытерпеть, пока на коже не появились красные линии, отмечавшие уровень воды. Струя из крана разбивалась о поверхность с шумом, подобным грозе.
Потом мы сидели на диване в пижамах и смотрели «Жар тела»[17]: ни одна из нас не была готова попытаться уснуть. Я почти ничего не помню из этого фильма, который никогда раньше не смотрела, за исключением длинных ног и грудного голоса Кэтлин Тернер и ее манеры перебрасывать волосы то через одно плечо, то через другое. На фоне диалога мой мозг прокручивал в режиме повтора каждый разговор, который состоялся у нас с отцом за последний месяц. Я выдергивала слова и фразы, вертя их и так, и эдак, ища скрытые смыслы, подсказки, которые упустила. Что он пытался сказать?
Я думала о том дне много лет назад, когда что-то ксерокопировала в школьном кабинете, где работал отец, и секретарша заглянула в дверь, чтобы сказать, что отец в больнице.
– С ним все в порядке, – добавила она, – но они хотят подержать его еще пару часов, чтобы сделать кое-какие анализы, и он позвонил, чтобы спросить, не привезешь ли ты ему ланч.
Все три километра до медицинского центра «Кайзер Перманенте» я гадала, каким образом папа, который, как я думала, продолжал работать в кабинете дальше по коридору, оказался в больнице, да так, что я не узнала. Я не слышала, чтобы к зданию подъезжала скорая.
Я носила рулет с индейкой, который выбрала в ближайшем продуктовом магазине, по широким, залитым флуоресцентным светом коридорам, пока не нашла отца в маленькой комнатке. Он сидел на застеленной бумагой смотровой кушетке. И робко улыбнулся, когда я вошла.
– Что случилось? – спросила я.
– Да у меня что-то грудь разболелась, и я поехал провериться.
– Ты думал, у тебя может быть сердечный приступ, решил сесть в машину и вести ее сам?! – выпалила я. – Я была в трех метрах от тебя по коридору. Почему ты не попросил меня?!
– Не хотел тебя тревожить, – сказал отец. Он хотел дождаться полной уверенности в том, что все нормально, прежде чем хоть как-то меня впутывать. Он надорвал обертку с логотипом сетевого магазина и благодарно вгрызся в индейку. – Думал, что тебе и без того хватило вечно видеть родителей больными и носиться по медицинским центрам.
Папа, вспомнила я, сидя на диване Ким, ни за что не дал бы мне знать, насколько все плохо на самом деле; он всегда инстинктивно старался щадить меня, как мог.
В больнице его отправили на беговую дорожку для нагрузочного теста. Никаких проблем, сказали, с сердцем нет.
Утром мы поехали на опознание. Я жалела, что не увидела его на том месте, куда он упал, но полиция забрала его раньше, чем я подъехала к дому. Я нервничала, не зная, как он будет выглядеть; мне не было известно, что́ удушение делает с человеком. Более того, я не знала, задохнулся он или сломал шею, и не знала, как спросить. Пришлось остановиться и прислониться к дверному проему большой пустой комнаты с единственным столом в центре, дыхание врывалось в легкие мелкими глотками. Это было как идти вброд по ледяному озеру.
– Идем, – произнесла Ширли, хватая меня за руку и таща за собой.
Она целеустремленно подошла к столу и наклонилась над телом, неподвижно лежавшим на его поверхности. Я вдруг вспомнила, что она много лет была больничным капелланом и видела множество смертей.
Кожа отца выглядела восковой и бледной, не налитой кровью, как я страшилась. Белая простыня укрывала его до подбородка, пряча любые следы, которые могли остаться от веревки. Рот был сжатым и суровым, каким никогда не бывал при жизни, губы запали поверх зубов. Кто-то закрыл ему глаза.
– Это все еще он, – сказала Ширли мне через плечо, – просто холодный.
И, ни секунды не медля, наклонилась и поцеловала его рот.
«Она любила его, – подумала я, маяча в паре метров за ней, – она действительно любила его».
Годами отец создавал веревочные парки в качестве хобби. Он когда-то был бойскаутом и знал множество разных узлов, научил нас с Джейми вязать некоторые. Он построил первый парк вокруг кольца дубов на семейном ранчо моей мамы. Отец проводил день за днем на стремянке, из-под лиственного полога виднелись только теннисные туфли «Найк» и высокие белые носки. Он загонял стальные рым-болты глубоко в сочные стволы и тянул длинные мотки нейлоновой веревки от дерева к дереву. Результатом стала паутина мостиков, подвешенных в трех метрах от земли и ведущих к огромной сети, которая висела, как гигантский гамак, и была способна выдержать пятерых-шестерых людей одновременно. В середине путаницы – небольшая тарзанка на стальных тросах, соединявшая две деревянные платформы, прикрученные к деревьям длинными металлическими болтами. Летом мы с Джейми, наши кузены и друзья носились по этой самодельной игровой площадке, точно белки, перелетая с ветки на ветку, повисая в воздухе, пронизанном расчерченным в клетку зеленым светом.
В последующие годы отец построил еще несколько таких парков, один из них на нашем заднем дворе. Он cплел в единое целое дубы, сосны и огромную секвойю, которая стояла в одном углу участка, соединив их подвижной сетью из прочных белых веревок. Джейми пускал стрелу, к которой был привязан один конец отрезка лески, через самую высокую ветвь самой высокой сосны, чтобы отец мог пропустить через нее веревку и использовать, закрепив висячее полотняное кресло на системе блоков над лиственным пологом. Сидя в этом кресле, можно было обозревать окрестности поверх крыш соседских домов. Веревки и деревья – их отец обожал. Он знал, как завязать узел, который не развяжется, как подвесить в воздухе человека и удержать его там, бросая вызов гравитации.
Какая-то часть меня была благодарна за то, что отец не уехал в какой-нибудь анонимный отель с полным карманом таблеток и не бросился с высокого моста в холодную воду. Вместо этого он пришел в место, которое любил. Последним, что он видел, был сад, за которым он ухаживал, а последним, что слышал, «ветерок» у задней двери.
В тот день, когда отец умер, я попросила Дэвида рассказать, как он нашел тело. Мне надо было представить эту картину. Тот сообщил, что издали ему показалось, будто отец просто стоит среди деревьев. Это само по себе было странно: он редко стоял неподвижно – всегда находил то забор, который надо починить, то куст, который надо пересадить, то дерево, которое надо обрезать. Дэвид окликнул его, но не получил ответа. Потом подошел ближе и понял: стопы отца не касаются земли.
Я встретила Джейми в аэропорту, как много раз встречала раньше, когда он приезжал домой из колледжа. Они с Салли прилетели вдвоем, оставив близнецов с ее родителями. Я обхватила его руками за шею, и царапанье его щетины на моей щеке ощущалось удивительно, ужасно реальным. В сотый раз я подумала: это не сон.
Мы вернулись в агентство ритуальных услуг вместе, чтобы Джейми смог своими глазами увидеть тело. Войдя в похоронный зал, я вздрогнула, увидев, что за два дня с тех пор, как я была там в прошлый раз, кто-то одел тело отца в костюм и обработал все лицо косметикой. Толстый слой грима покрывал кожу, а губы были подкрашены розовым.
– Он… он таким раньше не был, – неуверенно проговорила я. Иначе бы предупредила брата. Я никогда не видела накрашенного мертвого тела. Казалось нестерпимо странным то, что мужчину, который при жизни никогда не красился (если не считать того раза, когда он пришел на одно из празднований дня рождения Джейми в костюме Дамы Червей), надо было так заштукатурить косметикой после смерти. Я встала у его головы, а Джейми – в ногах.
– Кажется, когда смотришь вверх ногами, он выглядит не так странно, – сказала я брату. – Хочешь, поменяемся местами?
Мы поменялись. Джейми сказал, что ничего не изменилось.
[17] Американский триллер 1981 г. в жанре нео-нуара.