– Да, – ответил он, – она прямо здесь, рядом со мной.
– В общем, я только что разговаривала с полицейскими, и они говорят… – я старалась подчеркнуть свое положение передатчика информации, а не ее источника, —….что папа… что он умер.
– О, – ответил Джейми. Это было то же самое слово, которое он произнес, когда я сказала, что мы похоронили Типпи, но на сей раз в этом единственном слоге были потрясение и страх. – Что случилось?
– Говорят, – повторила я, – что он покончил с собой. Повесился.
Я услышала, как в пяти тысячах километров от меня Джейми заплакал. Прошло без одного месяца десять лет с той ночи, когда мы вошли в комнату мамы, чтобы сидеть рядом с ее телом. Теперь, как и тогда, Джейми, который вообще редко плакал, рыдал в голос, в то время как я, плакса, не могла найти пути к слезам.
– Мне так жаль, – говорила я, – мне так жаль.
– Да, – выговорил он, совладав с голосом, – мне тоже.
– Наверное, нам следует поехать домой, – сказала я, поскольку до сих именно такое название давала тому строению, где мы выросли.
– Да, – повторил он, – возьму билет. Буду там, как только получится.
– Люблю тебя, – сказали мы друг другу и нажали кнопки отбоя.
Потом я позвонила Ким, женщине, помогавшей мне подавать документы в университет, – на протяжении многих лет она была ближайшей подругой отца. Я застала ее в офисе нашего окружного прокурора, где она работала. Поначалу Ким отказывалась верить, говоря, что я, должно быть, ошиблась. Я понимала ее чувства. И мне было ненавистно утверждать, что это правда.
– Ладно, – согласилась она наконец, – я приеду за тобой. Тебе не следует садиться за руль.
– Тебе тоже, – возразила я.
– Я справлюсь, – твердо произнесла Ким и отключилась.
Потом я набрала номер, указанный на странице контактов в сценарии моей пьесы. «Я не смогу приехать на читку этим вечером, – сообщила я человеку, снявшему трубку. – У меня умер член семьи».
Наконец, я позвонила Фрезии в Нью-Йорк.
– Я не знаю, что делать, – прошептала я. Временный контроль, который я было обрела над собой, ускользал, и дыхание стало рваным, как у загнанного животного.
– Да тут ничего не поделаешь, – сказала она. – Просто дыши.
– Я боюсь.
– Чего?
– Боюсь, что не смогу это вынести.
«Это просто чувства, – говорила Джуди бо́льшую часть моей жизни. – А никакое чувство тебя не убьет». Но в тот момент я испугалась, что она могла ошибаться.
– Посмотри на это с такой стороны, – проговорила Фрезия, – через тридцать лет мы, остальные, будем хоронить своих родителей, а ты уже, считай, отстрелялась.
– Это… – я даже запнулась, пораженная. – Ничего менее утешительного ты сказать не могла!
– Знаю, – вздохнула она уныло. – Мне подумалось, может, если я тебя рассмешу или разозлю, станет легче.
Не стало. В тот момент я была уверена, что легче не станет ни от чего.
Ким оказалась на моем пороге так быстро, что я поняла: она не соблюдала ограничений скорости, летела по дорогам между Санта-Розой и Беркли так же, как летала я, как летел бы отец.
Я открыла входную дверь, впуская ее.
– Твоя мать была бы в ярости! – выдохнула она.
Тем же вечером, когда я вернулась в то строение, где когда-то жила с семьей и где теперь жила Ширли с сыном, я увидела портфель отца, стоявший на столе в передней прихожей. Он ходил с одним и тем же портфелем столько, сколько я себя помнила. Сшит он был из потертой и поцарапанной кожи цвета красной глины и застегивался на кодовый замок, выставленный на дату нашего с мамой дня рождения. Все детство присутствие этого портфеля в передней прихожей сигнализировало, что отец дома, его отсутствие – отца нет. Теперь вот портфель был, а его не было. Там он держал все, что требовало его внимания: деловые документы, заказы на ремонт машины, просроченные разрешения. Если он написал предсмертную записку, я была уверена, она найдется внутри.