Мне почему-то показалось, он сейчас скажет, что дом сгорел.
– Что такое?
– Питер повесился!
Повешенный, подумала я, но не сказала вслух. Когда мне было одиннадцать лет, я читала «Чай всегда в четыре» Элейн Конигсбург и узнала, что причастие прошедшего времени для висящих вещей – картин, полотенец, украшений – это «развешанный», а для висящих людей – отцов – «повешенный». Мне нравилось знать такие интересные мелочи – позволяло чувствовать себя эрудиткой.
– Это что, шутка? – спросила я. В животе возникло ощущение, будто я промахнулась ногой мимо ступеньки, но мозг продолжал настаивать, что сказанное Дэвидом не могло быть правдой. – Если шутка, то не смешная.
– Нет, клянусь тебе!
– Ладно, – произнесла я. – Так он… – слово парило рядом, недосягаемое. Я дотянулась и схватила его: —…мертв?
– Кажется, да.
Мое сознание уцепилось за сомнение в его голосе.
– Полиция приехала?
– Ага.
– Тогда дай кому-нибудь из них трубку.
Короткая пауза; потом более басовитый, более властный голос произнес:
– Алло.
– Алло, – повторила я с ощущением, что проговариваю реплики в какой-то пьесе или в ролевой игре: «Ты будешь за полицейского, а я за дочку». – Вы полицейский?
– Да.
– Дэвид сказал, что Питер Кингстон… – опять это слово попыталось ускользнуть от меня. – …мертв. Это так?
– Боюсь, что да.
Стоя в своей спальне, с ее облачно-серыми стенами, ее собранием подержанной и взятой напрокат мебели, с бедламом из раскрытых книг и валявшейся как попало одежды, я почувствовала, как подгибаются колени. Я тяжело рухнула в маленькое коричневое кожаное кресло, которое отец купил в тот день, когда я здесь поселилась. Я прервала звонок, немного посидела, потом снова позвонила Дэвиду.
– Привет, извини, можно мне снова поговорить с тем полицейским?
Послышался тот же басовитый голос в трубке.
– Это снова я, простите. Просто чтобы внести ясность. Вы уверены, что он мертв? Вы, ну, проверили?
– Да.
– Ясно. Извините. Спасибо.
Я опустила телефон.
Потом какой-то исполинский звук вырвался из меня, скрежещущий и пронзительный. Он казался больше, чем я, как будто это он порождал меня, а не наоборот. Этот звук эхом прогремел в доме с шестью спальнями, но была вторая половина дня, ближе к вечеру, и дом пустовал. Я могла сколько угодно орать и визжать, и никто бы меня не услышал, однако вместо этого я умолкла и попыталась придумать какой-то выход, способ повернуть время вспять. Если это произошло только что, то еще был шанс это изменить, но чем больше проходило времени, тем труднее было бы это сделать. Всю жизнь мне не удавалось остановить поступательное движение времени, но сейчас мне, сидевшей в кожаном кресле, действительно казалось, что все замедлилось, зависло. Казалось, будто спальня каким-то образом наполнилась водой или тонкой дымкой, и повсюду вокруг плавали теневые предметы: экзотические рыбы, упущенные возможности, неска́занные слова. Я чувствовала себя так, словно меня впихнули спиной вперед в ландшафт одновременно знакомый и чуждый, в город, где я однажды побывала во сне, или в другую жизнь. Содержимое комнаты вращалось вокруг: все эти книги, и туфли, и фотографии, которые я расставила, точно амулеты, чтобы отпугивать подкрадывавшуюся тоску по дому, и страх перед тем, что случится, если я уеду оттуда, где мое место. Однако я уехала, и это случилось.
Из этого тумана всплыла единственная целая мысль. Поначалу я увидела ее в отдалении, как уличную вывеску, слова на которой пока не могла прочесть. Джейми – это слово обрело резкость первым. Потом: я должна позвонить Джейми.
И вдруг это стало ясно как день. Джейми не должен услышать новость от Дэвида или полицейских, от людей, которые любили отца меньше, чем он. Брат услышит ее от меня. Однако что-то продолжало тормозить мои пальцы, не давая набрать номер, когда я взяла телефон с подлокотника кресла. Джейми все еще жил в мире, где наш отец был жив. «Пусть еще побудет в этом мире, – подумалось мне, – еще пару секунд».
Его голос в трубке был жизнерадостным, нормальным. Судя по тону, он был рад меня слышать. И я вдруг ощутила огромное, оглушающее сомнение. Произошла ошибка. Может, я разговаривала не с настоящим полицейским, а с кем-то другим. Может, у меня были галлюцинации. Как могла я взять на себя ответственность за правдивость этой информации? Я даже тела не видела!
Я спросила Джейми, с ним ли сейчас Салли. Мой собственный голос звучал странно нерешительно, словно пробираясь по острым камням.