– Доброжелательным родителем-попустителем, верно? – улыбнулся он. Мы издавна так шутили между собой, говоря о стиле его воспитания.
– Верно, – согласно улыбнулась я в ответ.
Во время зимних каникул отец продолжал ездить на работу по пять дней в неделю, точно несгибаемый первый помощник на тонущем корабле. В подростковые годы я проводила лето, трудясь в этой школе на административной работе, копируя, сшивая в папки документы, вкладывая в конверты, чтобы заработать дополнительные карманные деньги. Я знала добрых, способных людей, которые там были – почти все женщины, – по именам и особенностям любимых видов кофе. Мои каникулы длились почти месяц, отец попросил ездить в школу вместе с ним и возобновить временную работу, чтобы обеспечить ему «моральную поддержку».
С понедельника по пятницу в последние недели перед Рождеством я приходила в офис и занималась документами или подменяла секретаршу за столом в приемной, отвечая на звонки и одновременно играя в солитер на ее компьютере. Время от времени заглядывала в кабинет, где отец набирал текст одним пальцем за столом для работы стоя, который купил, когда его начала беспокоить спина, и спрашивала, куда положить очередной приблудный документ, или приносила ему что-нибудь на подпись.
– Спасибо, – говорил он каждый раз с увлажнившимися глазами, словно я принесла подарок в красивой обертке. – Ты замечательная!
Около двух часов дня мы шли на поздний ланч в ближайший дайнер, где он заказывал французский луковый суп, а я – сэндвич с индейкой. Это напоминало вечера по четвергам, когда мы встречались за ужином с прежней подругой отца, с тем отличием, что это версия из моих фантазий, где были только мы. Когда официантка приносила еду, отец набирал полную ложку клейкой, запеченной корочки супа. И начинал говорить о прошлом.
Он рассказывал о детстве в Йемене и Сингапуре, где его отец работал гражданским инженером, а потом в Англии, где его в семь лет отослали в школу-пансион. Когда мы с Джейми были маленькими, истории, рассказанные им об этой школе-пансионе, касались только шалостей учеников и магии этого места: как сообща обносили кухню, чтобы попировать среди ночи, как координировали нападения на другие спальни, во время которых ничего не подозревавших, спящих мальчишек до беспамятства колотили подушками или сбрасывали с матрацев. Однако теперь он говорил об одиночестве, как тосковал по родителям, как там никогда не разрешалось плакать.
Он говорил, как уехал из Лондона в Сан-Франциско, когда ему было чуть за двадцать, и о знакомстве с моей мамой. Он вспоминал о первых годах, когда они купили компанию по производству соков и управляли ею, и о семейной жизни в те времена, когда мы с Джейми были маленькими и еще никто не болел. Эти события приобретали глянцевый блеск, когда отец пересказывал их, словно он позабыл обо всех ночных скандалах, просачивавшихся сквозь стены дома, будто все мы вместе жили в золотом веке.
Я сидела, слушала и старалась утешить. Казалось, что-то в отце сломалось – какой-то замок, какая-то дамба – и из пробитого барьера хлынула река воспоминаний, слов. Я когда-то хотела этих слов, годами жаждала их, мечтала, что однажды отец признает – да, мы прожили вместе целую жизнь, прежде чем все случилось, и некоторые части были прекрасны. Но эти слова, когда пришли, не были организованы согласно тематике, или хронологии, или любой другой логике, какую я могла бы распознать. Он перебивал сам себя, повторялся, терял нить. В наводнении этих рассказов не было линейного потока; скорее, они шли по спирали, сужавшимися кругами, водоворотом с чем-то темным и пустым в центре.
По выходным отец, который помнился мне «жаворонком», не вставал с постели до полудня, пересматривая подряд все фильмы Питера Джексона из серии «Властелин колец». Сквозь его двери я слышала звуки битв, когда люди, эльфы и гномы штурмовали бастионы зла, сражаясь с демонскими отродьями. Мне не приходило в голову поговорить с Ширли о происходящем. Это все равно что признать, что теперь она знает отца лучше, чем я сама. В последнее воскресенье перед Рождеством я постучалась к отцу около одиннадцати утра и сказала, что пора ехать за елкой. Битых две недели я намекала, надо бы съездить на ферму, однако он отлынивал, говоря, что поедем попозже.
Когда мы приехали туда, в холодном, пронизанном солнцем воздухе, с пилой в руке, с рулеткой в кармане, отец, казалось, даже расправил плечи. В глубинах моей депрессии привычные занятия, даже те, которым я противилась, всегда помогали немного воспрянуть духом. Мы свалили очередную огромную пихту и забросили ее на крышу машины. По дороге домой отец поставил компакт-диск с записью хора Королевского колледжа и даже подпевал любимому гимну, «Однажды в граде царя Давида». Но, доехав до дома, оставил дерево прислоненным к стене на подъездной дорожке и ушел в комнату. В прежние годы он всегда устанавливал огромное дерево, казалось, одной левой – за то недолгое время, которое требовалось нам с Джейми, чтобы смыть смолу с ладоней и вскипятить воды для горячего шоколада. Мы едва успевали повернуться – а дело сделано. Но в том году оно простояло на подъездной дорожке три дня, поливаемое дождем.
– Ладно, я ее поставлю, – сказала я на четвертый день. – Но кое-кто, наверное, должен мне помочь, иначе я даже не знаю, что случится!
Я слышала инфантильные нотки в собственном голосе. Не зная, как обращаться к отцу, я остановилась на том тоне, которым обычно разговаривал со мной он сам. Отец рассмеялся, и мы вместе установили толстую, упругую колонну со все еще сверкавшими дождевой влагой иголками на законное место.
Джейми с семьей приехал поздним вечером в канун Рождества, и той ночью мы с невесткой занялись наполнением подарками чулок для близнецов, которым только исполнилось три года. Мы заворачивали сладости и игрушки в белую оберточную бумагу, ведь именно так всегда делали мои родители. Было приятно и странно оказаться по другую сторону привычной традиции, создавая иллюзии для кого-то другого.
Присутствие внуков, похоже, взбодрило отцовский дух. Он катал их на плечах, сперва одного, потом другого, или семенил за ними, пока те вперевалку ходили по заднему двору. Им было почти столько же, сколько мне, когда мы поселились в этом доме. Отец просто создан быть дедом, думала я: сплошное веселье и никакой дисциплины. В этот приезд мы с Джейми не стучались в двери друг к другу, чтобы листать старые фотоальбомы. Вместо этого засиживались допоздна, смеясь и попивая вино вместе с Салли, пока их дети спали наверху, в детской спальне Джейми. Мне был двадцать один год, Джейми – двадцать пять, у него уже двое детей, и казалось, что мы очень-очень взрослые.
Я поведала им, как отец подолгу лежит по утрам в постели, смотря фильмы. Когда он становился необычно забывчив или стремительно переключался с жизнерадостности на гнев и обратно, мы с Джейми поднимали брови, глядя друг на друга, словно говоря: «Вот ведь странность какая, правда?» Однако воспринимали это как просто трудный период, как что-то, что пройдет, – вроде непогоды.
Джейми и его семейство уехали в начале нового года, а я осталась еще почти на две недели. Когда отец вышел на работу, я снова стала ездить вместе с ним, и мы впряглись все в ту же рутину распечатки и раскладки по папкам, за которой следовали поздние ланчи с запутанными бессвязными монологами.
В последний вечер дома мы разговаривали о том, что отец планирует делать после закрытия школы. Он рассказал, что подумывает основать некоммерческую организацию. В Соединенном Королевстве была организация, чьей единственной целью было раскладывать поэтические сборники в комнатах ожидания при кабинетах врачей. Эта идея импонировала ему простотой и человечностью. Он сказал, что, возможно, сделает американскую версию такой организации.
– Может, вначале немного попутешествую, – добавил он. – И уж точно буду почаще навещать тебя в Беркли.
– Я играю в пьесе, у которой премьера в марте, – поделилась я. – Приезжай.
На следующий день, когда я укладывала вещи в машину, готовясь вернуться в университет, папина белая «тойота» с визгом затормозила на подъездной дорожке. Он забыл дома что-то нужное и вернулся с работы, чтобы это забрать. Мы обнялись, стоя на улице. Отец-британец никогда не умел обнимать меня так, как мне хотелось. Он на пару секунд заключал меня в объятия, потом начинал отпускать, в то время как я продолжала держаться за него, желая подольше поприжиматься головой к его груди, подышать им. Он еще на миг возвращал руки на прежнее место, потом снова убирал их. В тот день я крепко держала его на протяжении четырех или пяти кругов этого привычного танца. Он обнимал и отпускал, обнимал и отпускал, пока, наконец, я не насытилась им – и отпустила в последний раз.
В то утро, чистя зубы, я нашла записку, которую он оставил рядом с раковиной в ванной. С тех пор как я научилась читать, отец оставлял мне записки на столах и других поверхностях. Он подсовывал их под дверь моей спальни ранним утром, прижимал их дворниками моей машины. Часто там содержались распоряжения: «Разгрузи посудомойку»; «Выпусти Типпи»; «Будь дома к полуночи». По мере того как я становилась старше и наши расписания все дальше расходились в разные стороны, эти записки стали для него главным способом коммуникации, родительского воспитания. Несмотря на то что эсэмэски давно не стоили по десять центов за сообщение, он предпочитал писать свои послания черной шариковой ручкой на карточках размером 12 на 17 см с его именем и фамилией, отпечатанными в верхней части. В нижней всегда были слова «с любовью, папа». Часто он писал слово «папа» иначе, чем остальные слова. Он не печатал их, а выписывал как подпись, словно слово «папа» – его собственное имя.
Питер Кингстон
Гвенни!
Я люблю тебя. С триумфом возвращайся в Беркли. Жду не дождусь, когда посмотрю твою новую пьесу.
С любовью, папа
Часть третья
То, чего мне и в голову не приходило бояться, случилось однажды днем во вторник. Во второй день весеннего семестра на экране телефона высветилось имя сводного брата. Это было необычно, и я замерла посреди процесса сборов: сценарий, бутылка с водой, ключи… Я собиралась на первую сквозную читку пьесы, которую репетировала с театральным отделением колледжа, той самой, о которой рассказывала отцу. Я нажала кнопку «отклонить», но, когда телефон зазвонил снова, ответила.
– Алло!
– Гвенни, кое-что произошло! Такое, что хуже ничего быть не может!