Той зимой по рекомендации Джуди я пошла на прием к психиатру. У доктора Коллинза были светло-русые волосы и очки в проволочной оправе. Еще у него было приятное лицо и этакая спокойная харизма. Я пересказала ему важнейшие вехи жизни: болезнь и смерть матери, мою неспособность уехать из дома, то, как неминуемое приближение учебы в колледже превратило эту всегдашнюю странность в серьезное препятствие.
– А что бы вы хотели, чтобы произошло? – спросил он. – Если закроете глаза и представите решение этой проблемы, как оно будет выглядеть?
Я попыталась.
– Я хочу, чтобы университет был уже окончен. Я хочу, чтобы я могла оказаться по другую сторону следующих четырех лет. Тогда я могла бы вернуться в Санта-Розу, снять квартиру, получить работу и просто продолжать жить своей жизнью, и мне не пришлось бы никуда уезжать.
– Интересно, – заметил он.
– Почему?
– Потому что в определенных моментах вы кажетесь и намного старше, и намного юнее реального возраста. Желание, которое вы описали, – это желание ребенка. Вы желаете волшебства, путешествия во времени.
Это слегка ошеломило меня.
– А чего пожелал бы взрослый?
– Взрослый пожелал бы способности преодолеть препятствие. Зрелая личность стремится изменить не обстоятельства, а собственную реакцию на них.
Я подумала об этом. Попыталась пожелать обрести способность учиться в колледже, однако не удалось. Единственное, чего я хотела, – оставаться дома, чтобы все вернулось и стало как раньше.
– Я пропишу вам малую дозу антидепрессантов. Понадобится пара недель, чтобы понять, дают ли они эффект. От этого и будем отталкиваться. Кстати говоря, – добавил он, когда я встала и собирала вещи, – какую специальность вы выбрали?
– Театр, – сказала я, надевая куртку.
– Что? – резко переспросил он. – Вы актриса?
– Да, – озадаченно кивнула я, – а что?
– Мы с вами разговаривали битый час, а вы и не подумали об этом упомянуть?!
– Да какая разница-то?
– Весь этот сеанс я разговаривал с актрисой! Теперь придется все пересматривать заново!
Я ушла, не уверенная, что он не шутил. Интересно, думала я, не путает ли он искусство актерской игры с искусством лжи. Или, может, просто списал меня со счетов как человека, влюбленного в собственную драму.
Первый назначенный антидепрессант не давал мне уснуть всю ночь. Второй заставил проспать сутки. Зато с третьим я ощутила себя Златовлаской, нашедшей идеальный горшочек с кашей. Десять миллиграммов в день – и я почувствовала, как под моими ногами снова появилась твердая земля.
Лекарство не решило всех проблем. Я по-прежнему порой проводила целые дни в постели, смотря в записи «Западное крыло»[15], однако перемены в моей нейрохимии дали фундамент, на котором можно было что-то строить. Жизненные события способствовали тому, что я спокойно воспринимала волшебство, а это самое близкое к настоящему волшебству из всего, с чем я сталкивалась в жизни. К зимним каникулам я почувствовала себя готовой попробовать снова переехать в Беркли. Это не могло быть настолько просто – и одновременно могло.
Отец помог мне найти комнату в доме вне территории кампуса, в съемной квартире, где жили еще пять женщин, часть которых были студентками, а другая часть – молодыми специалистами. Это жилье обходилось дешевле, чем место в общежитии, и у меня была собственная комната, куда я могла уйти, когда ощущала психологическую перегрузку. К комнате прилагался каркас двуспальной кровати, роскошь, которой никогда прежде не было. Отец привязал старый двуспальный матрац Джейми на багажник своей «тойоты», как одну из наших гигантских рождественских елок, и привез в Беркли. Потом, поскольку матрац Джейми был жестче того, к которому я привыкла, он купил большой рулон поролона с эффектом памяти и обрезал по размеру электрическим ножом для карвинга, купленным специально для этой цели. Я смотрела, как отец стоял на коленях на полу, держа в руке жужжавшее лезвие, отпиливая поролон, и ощущала всепоглощающую любовь к нему. Он так хотел сделать мою жизнь лучше, безопаснее, комфортнее! Он повез меня выбирать мебель в «Пиплз Базар» и купил небольшое кожаное кресло для чтения.
После того как он ушел, я оглядела новую комнату. Стены были выкрашены в мягкий, облачный серый цвет. Впервые я почувствовала, что нашла место, где могу на некоторое время задержаться. Как и Джейми, я не стала брать с собой в колледж картонный сундучок: опасалась, что с ним может что-то случиться, к тому же забрать его из детской спальни было бы почти то же самое, что допустить, что я там больше не живу по-настоящему. Мне нравилось представлять его, задвинутый глубоко в мой шкаф, благополучно дожидающийся моего возвращения. В годы учебы в Беркли я забирала каждый подарок к очередному дню рождения загодя, за пару дней или недель. В тот день, когда я официально вселилась в квартиру вне кампуса, я вытащила сверток с пометкой «Окончание университета» и немного подержала в руках. Все последние восемнадцать месяцев – или последние девятнадцать лет – я полагала, что никогда его не открою. А теперь положила его в чемодан. Что-то, к чему можно было стремиться; жест надежды.
Когда на третьем курсе колледжа я вернулась домой на зимние каникулы, мне тут же бросилась в глаза перемена в отце. Казалось, он стал хуже осознавать свое физическое окружение, натыкался на мебель, сбивался с шага. Во взгляде, когда он смотрел на меня, было нечто странное, неземное, словно один из нас не до конца здесь.
По его словам, он расстраивался из-за работы. Частная католическая средняя школа, где он много лет исполнял обязанности главного финансиста, страдала из-за уменьшения числа учащихся. Поскольку он заведовал школьными финансами, не в его силах было повлиять на то, сколько родителей пожелают отправить детей в религиозную школу. Тем не менее, когда стало известно, что в конце учебного года школе придется закрыться, он воспринял это как личную неудачу.
В начале каникул отец и Ширли привезли меня в ресторан, где подавали сконы[16] по-домашнему и мексиканские блюда, чтобы объяснить, что отцу стало трудно вставать по утрам с постели. Он ходил на психотерапию и, как и я, принимал препараты от тревожности и депрессии. Как по мне, закрытия школы недостаточно, чтобы объяснить состояние, в котором он пребывал. Он не был в этом виноват, и у него была финансовая стабильность, позволяющая перетерпеть потерю работы, пока он ищет другую. Наш дом целиком принадлежал ему, оставались сбережения, да и Ширли хорошо зарабатывала. Я чувствовала, что упускаю какую-то важнейшую часть головоломки, но не стала приставать с расспросами.
– Спасибо, что поделился, – сказала я, как он договорил. – Знаешь, когда мама была больна, я была слишком маленькой, чтобы по-настоящему помогать ей. Для меня много значило бы то, что я могу быть тебе полезной – если позволишь.
Я выбирала слова с осторожностью. Не хотелось, чтобы они звучали покровительственно. Я помнила мрачность собственной депрессии, то, как ощущала себя никчемной, ничего не сто́ящей, зря тратящей еду и кислород. А еще помнила, как он злился на меня в эти месяцы, и впервые пришло в голову, что его гнев, возможно, был как-то связан с потребностью в признании.
– Спасибо, – сказал он. В уголках голубых глаз заблестела влага. – В таком случае, думаю, нам надо о многом поговорить.
– Ты всегда был хорошим отцом, ты же знаешь, – сказала я, услышав банальность этих слов в тот же миг, когда они слетели с моих губ.
[15] Сериал о внутренней жизни администрации президента США.
[16] Английские булочки с начинкой, обычно сладкие.