Я вспомнила, как мать позвала меня в спальню однажды днем, вскоре после того, как они продали компанию по производству соков. Отец сидел на краю ее больничной койки, обвивая мать руками.
– Что такое? – спросила я с порога.
– Мы просто хотели, чтобы ты увидела нас такими, – сообщил он, прижимаясь щекой к макушке матери. Они льнули друг к другу, словно позируя для фотографии. Я послушно щелкнула мысленным затвором, запечатлев их.
Вспомнились и другие моменты нежности между ними в последние годы. И я впервые задумалась, как долго отец жил без настоящих отношений.
– Вы сказали, что она дала ему разрешение… но он им так и не воспользовался?
– Как я понимаю – нет.
К тому времени, как отец снова начал встречаться с женщиной, его брак был завершен не месяцы назад, а годы. Моя скорбь из-за потери матери началась в тот день, когда она умерла, а его к тому времени была застарелой: скорее шрам, чем рана. Я ощутила мощный приток печали и любви к отцу. Почему он никогда об этом не рассказывал? И если мама хотела, чтобы я знала, почему не сказала сама? Или, если ей казалось, что я слишком мала, почему не попросила доктора Белл связаться со мной в определенное время? Но как только эти вопросы сформировались в сознании, там же появился и ответ: я должна была захотеть получить эту информацию. Я должна была быть той, кто задаст вопросы.
Спускаясь по лестнице от двери кабинета, я ощущала, как в самых старых уголках памяти разворачиваются новые пространства. Я научилась так крепко держаться за собственное понимание прошлого, боясь, что время и перемены вырвут его у меня. А если прошлое было не настолько познаваемым, каким всегда казалось? За что я держалась?
Я не сразу рассказала Джейми о том, что узнала в этом тихом, со вкусом обставленном кабинете. Полагала, что ему, недавно самому ставшему отцом, и без того довольно хлопот. С отцом я тоже не стала ничего обсуждать. Новое понимание и привязанность, которую я ощутила к нему, были слишком свежи и хрупки, чтобы проверять их на прочность трудными разговорами. Я знала: один из нас непременно скажет что-то такое, что запятнает нежный образ семьи, который появился у меня теперь, семьи, которая делала все, что могла, в невозможной ситуации. Я не хотела знать, принял ли он предложение мамы поискать другую спутницу; мне была слишком дорога та версия отца, которая крепко держалась за нашу семью, даже когда мы тонули.
Хотя формально моя учеба в Тафтсе была лишь отсрочена, я знала, что никогда не вернусь туда. Зимой своего «года странствий» я подала заявление в Калифорнийский университет на театральное отделение и к весне получила место в отделении университета в Беркли. До кампуса был час езды от дома, если без пробок. Я ощутила новое чувство жизнестойкости за те месяцы, что прошли после моей беседы с доктором Белл. Но с приближением осеннего семестра почувствовала, как внутри нарастает знакомая тревожность. К сентябрю я лишь чуточку меньше тряслась от страха, чем когда должна была ехать в Бостон.
Отец помог мне вселиться в комнату в общежитии, рассчитанную на троих, в Стерн-Холле, здании, которое называли «женским монастырем», поскольку в нем жили одни девушки. Я почти ничего не запомнила о двух приятных молодых соседках, с которыми мне предстояло делить комнату. Я была в таком густом тумане от постоянной тошноты и страха, что перемолвилась с ними едва ли парой десятков слов. Единственное, чего мне хотелось, – это спать. Я проспала все ознакомительные мероприятия, все завтраки для вновь поступивших с целью перезнакомиться, все встречи, на которых девушки из Стерн-Холла общались с парнями из Боулса – общежития, стоявшего по другую сторону Греческого театра. Я просыпалась раз в сутки, чтобы сходить в столовую, где брала то, что можно было унести с собой – пакет молока, сэндвич в обертке, – и возвращалась в спальню, чтобы съесть в одиночестве в постели. Быть одной было ужасно, а с другими людьми – еще хуже. Среди всех этих незнакомых лиц то и дело казалось, будто я вижу своих пятерых отсутствующих друзей. «Сенсационная шестерка» снова собралась летом в пляжном домике, и я снова написала рассказ об уикенде и добавила его к первому, лежавшему в банке из-под соуса к пасте. И сердце вновь разбилось, когда осенью мы разлетелись по разным университетам.
Занятия, когда начались, были единственным, что заставляло меня собраться. Что-то в жестком диске мозга не позволяло проспать небольшие временные отрезки, отмеченные в моем курсовом расписании. Я вставала со своей экстрадлинной полуторной кровати, как помесь зомби и автомата, и спускалась с холма на лекции. Когда лекции заканчивались, я собирала конспекты, поднималась назад по холму и снова ложилась в постель.
В эти первые несколько мрачных недель подруга матери, которая жила неподалеку, в Милл-Вэлли, пригласила меня на ужин, и мы встретились на полпути между ее домом и университетом, в бистро в Ричмонде. Я доехала на своем «вольво» до последнего съезда перед мостом. Поначалу отец отказывал мне в разрешении взять машину в кампус, боясь, что я воспользуюсь ею, чтобы сбежать домой. На что я ответила, что без машины вряд ли вообще куда-то поеду.
Мы с Энни сидели друг напротив друга в тускло освещенном ресторане, передо мной лежал огромный бургер в блестящей румяной булочке-бриоши. Я не могла заставить себя съесть ни кусочка.
– Ох, конфетка моя, – вздохнула она. Энни всегда так меня называла. Это было мое прозвище, когда мы вместе играли в классики на нашей подъездной дорожке, гоняя камешек или жестянку от сушеных семечек по пронумерованным квадратам, прыгая между меловыми линиями. Когда Энни ночевала у мамы, поутру, проснувшись, она разрешала мне расчесать и уложить ее короткие рыжие волосы, называя это «салон красоты Гвенни».
Ее сочувствие сокрушило меня окончательно. Так много людей любили меня и хотели помочь, а я не могла увидеть путь сквозь тьму! Не могла представить для себя будущее. Все, чего я хотела, – снова стать девочкой, играющей в классики, девочкой, играющей в салон красоты. (Когда потом, много лет спустя, я напомнила Энни о том вечере, она торжественно кивнула. «Это был самый печальный бургер на свете», – сообщила она.)
Через пару дней я позвонила Джейми, сидя на залитой солнцем скамейке на Спраул-Плаза в Беркли. Это был невероятно прекрасный день, и загорелые сокурсники повсюду вокруг меня буквально упивались им. Я же воображала мультяшную грозовую тучку над головой.
– Почему я не могу это сделать? – спросила я брата, находившегося в тысячах километров от меня. – Почему это так трудно?
– Не знаю.
Из трубки слышался плач младенцев. Я почувствовала себя жалкой: Джейми надо было справляться с настоящими трудностями, в то время как мои целиком и полностью созданы мной самой. Что со мной не так? Я получила место в прекрасном университете, впереди все мое будущее. Почему же я чувствую себя засунутой в крохотную темную коробку? Что мне нужно, чтобы перестать цепляться за ту версию дома и семьи, которая давным-давно превратилась в прах? Я хотела уснуть на этой скамейке и не просыпаться до самого вручения дипломов.
– Может, – проговорил в трубку Джейми, и тон был такой, будто он крутит в голове совершенно новую мысль, – может, колледж вовсе не должен быть чем-то вроде испытания огнем. Я не думаю, что это настолько тяжко.
Через пару недель после начала первого семестра в Беркли я собрала книги, сумочку с принадлежностями для душа и постельное белье и погрузила все это в машину. Я солгала соседкам, сказав, что уезжаю по семейным обстоятельствам. А потом поехала домой.
Когда я в первый раз не смогла уехать из дома в колледж, отец гневался; во второй раз ему, кажется, стало страшно. Я сказала, что буду ездить в университет и продолжать посещать занятия.
– Ты не должна так себя изолировать, – настаивал он, – для тебя это неполезно.
– Я знаю, – ответила я, – но не знаю, что еще делать.
У меня не было сил спорить, при этом я точно знала, что больше не вернусь в общежитие. Я с разбегу врезалась в некую внутреннюю границу. Казалось, эмоциональные силки, привязавшие меня к дому в детстве, не исчезли, а просто удлинились, и теперь я достигла предела натяжения.
За тот семестр я накатала сперва сотни, а потом и тысячи километров на машине. Я выучила протяженность улиц и дорог, которые соединяли мой дом с парковочным гаражом на Юниверсити-авеню, где я оплачивала месячный пропуск, как мелодию в музыкальной партитуре. Ее можно было ускорить или замедлить, однако ноты оставались прежними, и я знала каждую наизусть.
В кампусе я чувствовала себя самозванкой, каким-то странным полузверем, химерой: и не студентка, и не понятно кто, серединка на половинку. Я не хотела заводить друзей. Я чувствовала, что любое предложение близости дестабилизирует меня, срывая бумажные полоски и резинки, которые удерживали меня в форме функционирующего человека.
У нас с отцом происходили ожесточеннейшие споры по поводу моей жизни в те месяцы, когда я ездила на занятия. Мы ссорились чаще и энергичнее, чем когда он начал встречаться с Ширли. Я никогда не видела, чтобы он так злился. Его бесило, сколько времени я проводила в постели. Он снова грозил забрать у меня машину, чтобы пришлось остаться в общежитии. Я сказала, что, если он это сделает, я останусь дома и найду работу. Я искренне верила, что, не имея утешения в виде возвращения домой, не смогу выжить. Я думала, что действительно умру от тоски по дому.
Во сне я до сих пор продолжаю ездить из Санта-Розы в Беркли. Длинный непрерывный отрезок шоссе до Марин, разворот на Ричмондский мост, такой чудовищный в одну сторону, такой красивый в другую. Солнце, играющее на воде залива. Грязные витрины магазинчиков вдоль Юниверсити-авеню и огромный, наполненный эхом гараж, где я оставляла машину и откуда двадцать минут шла пешком до кампуса. За несколько кварталов я чуяла въедливый запах эвкалипта, который рос широкими полосами вдоль Строберри-Крик. В кампусе я проводила едва ли больше времени, чем в дороге туда и обратно. Свернув на нашу подъездную дорожку, я поднималась в свою комнату, ложилась в постель и засыпала, не дожидаясь вечерних сумерек.