– Хорошо, когда в доме есть еще один человек, – говорил Джейми. – Мы выяснили, что на самом деле в семье должно быть на одного взрослого больше, чем детей. Благодаря тебе численное соотношение повернулось в нашу пользу.
Мне нравилось ощущение, что у меня есть место в их семье. Глядя на них четверых, двух родителей и двоих детей, я ощущала, что возвращаю себе нечто давно утраченное.
После каникул меня отобрали в постановку «Олеанны» Дэвида Мэмета, а потом в пьесу «В дороге» по роману Джека Керуака и в «Сон в летнюю ночь». В общей сложности я играла в том году в восьми пьесах. Отец приходил на каждую – так же, как когда я училась в школе. Он всегда дарил мне цветы и говорил, что я была великолепна. За тот год я овладела необходимыми навыками для прослушиваний: изучила репетиционный этикет, исполнительский этикет и вошла в ритм актерских дней. То, что я смогла провести целый год, не занимаясь ничем, кроме внештатной актерской работы, – свидетельство невероятной привилегированности моего положения. Я ни разу не заработала много денег, но каждый доллар ощущался как крохотный вотум доверия к будущему. Когда я впервые получила по почте чек на сумму, которую заработала, играя в театре, пришлось бороться с импульсивным желанием вставить его в рамку и повесить на стену.
Однажды поздней весной я поднялась на чердак, чтобы просмотреть коробки с вещами матери. Я не искала ничего конкретного; просто хотела быть окруженной вещами, к которым она прикасалась. Наш чердак представлял собой теплую, пыльную пещеру, обитую серебристой изоляцией. Я заглядывала в большие гардеробные короба, содержавшие немногочисленные предметы одежды, которые мы не отдали на благотворительность и не выбросили. Я проводила ладонями по маленьким безделушкам, которые когда-то размещались на верхних полках низких белых книжных стеллажей, стоявших вдоль стен ее спальни. Потом, приподняв крышку ящика со старыми документами, краем глаза заметила серую аудиокассету в пластиковой коробке. Она выглядела как родная сестра той, на которую мать записала письмо по случаю моих первых месячных, но на этой была надпись «Джейми и Гвенни». Я уставилась на нее во все глаза. Что она делает здесь, на чердаке? Это послание от мамы? Или старая пленка, повторно использованная для записи музыки? Я скатилась вниз по деревянной чердачной лестнице и вбежала в свою спальню, где открыла кассетоприемник серебристого бумбокса. После нескольких секунд статических разрядов зазвучал знакомый голос.
Июль 1996 года
Дорогие Джейми и Гвенни!
Как такое может быть, что я вас покидаю? Это невыносимо, немыслимо, и все же я должна об этом думать. Да я едва способна думать о чем-либо другом! Вы заполняете мое сердце и разум каждую секунду. Как такое может быть, что вы будете расти без меня? Каждый день я молю Бога позволить мне жить и быть с вами.
За то время, которое мне осталось, пока я еще могу вставать и ходить, я подготовлю для каждого из вас по коробке с памятными вещицами, наполненной письмами и подарками, чтобы отметить многие традиционные вехи, ожидающие вас впереди. Разумеется, будут особые жизненные вехи, уникальные для каждого, которые я сейчас не могу предвидеть. Зато, по крайней мере, могу обдумать и спланировать традиционные события. Такие как вступление в подростковый возраст, получение водительской лицензии, окончание школы, объявление о помолвке, вступление в брак, рождение первого ребенка – все моменты, которые так жажду разделить с вами.
Моды меняются, изменитесь и вы, и ваши интересы – как именно, я не могу предугадать. Поэтому надеюсь, что вы сможете ощутить глубокую любовь и привязанность, с которыми я готовлю эти памятные подарки, даже если они окажутся не вполне тем, что вы могли бы выбрать для себя сами. Я постараюсь духом быть с вами в этом неизвестном будущем. Просто знайте: я люблю вас обоих всем сердцем, и разумом, и существом.
И, пожалуйста, помните, хотя эти памятные предметы драгоценны в силу вызываемых ими ассоциаций, они все же – всего лишь вещи. Они предназначены лишь для того, чтобы служить напоминаниями о великой любви, которую я испытываю к вам, и помогать вам поддерживать ощущение связи с вашей личной историей. Некоторые непременно потеряются, сломаются или куда-то денутся. Пожалуйста, старайтесь не слишком сильно из-за этого переживать. Потерять что-то из того, что я вам подарила, – не то же самое, что потерять вашу связь со мной. Я – часть самих ваших «я». И это утратить никак нельзя. Постарайтесь не быть слишком суровыми к себе. Я сказала бы, что это одно из моих главных препятствий на пути к счастью: я была так сурова к себе.
Возможно, у вас есть устоявшиеся ожидания в отношении того, как вам полагается чувствовать или вести себя, когда меня не станет, и вы можете жестоко осуждать себя, если не соответствуете им. Просто продолжайте быть собой – умными, замечательными, радостными, веселыми, любящими. Все, что вы чувствуете, будет просто чувствами – и будет уместно в данный момент. У каждого непременно возникнет много разных чувств, и они могут отличаться от чувств другого и от папиных тоже. Очень может быть, что ваши чувства в связи с моей смертью не останутся одинаковыми «раз и навсегда». Они будут меняться со временем, по мере того как меняетесь вы и ваша жизнь. Верьте себе и любите себя.
Голос в записи начал подрагивать от эмоций. Свернувшись в клубок и прижавшись телом к серебряным колонкам, я слушала, как мама старается унять эту дрожь.
Я пла́чу, когда записываю это, сидя за обеденным столом. Вы сейчас в бассейне, у вас второй летний сезон «карманной школы». Во многих отношениях это кажется таким нормальным, и все же я чувствую, как проходят мимо мгновения, чтобы никогда не вернуться, мое время с вами ускользает от меня. Почему я не могу быть мудрее? Как так получается, что я могу позволить себе зря тратить очередной день даже сейчас, зная, что быть с вами осталось не так много? Почему я не научилась схватывать суть каждого дня, высасывать костный мозг из его глубин и вручать вам как незаменимый дар? Кажется, мне недостает мудрости, основательности, душевности, чтобы делать это для вас. Я умею лишь держаться изо всех сил. Крепко обнимать вас, говорить вам каждую минуту, как сильно люблю вас, как вы дороги мне, как я хочу быть с вами.
Но я не могу каждый момент бодрствования цепляться за вас. Я должна дать вам возможность продолжать свою жизнь, расти, учиться, готовиться и просто переживать все, что вы можете пережить. Я хочу быть рядом с вами, помогая вам и любя вас. Казалось бы, такое маленькое желание, то, на которое имеет право любой родитель. Почему оно должно быть неосуществимым для меня?
Я раньше никогда по-настоящему не понимала, что означает выражение «жизнь нужна, чтобы жить». Когда знаешь про себя, что еще долго будешь среди живущих, и думаешь о смерти как о чем-то таком, что может случиться в отдаленном будущем, если вообще вспоминаешь о ней, тогда все кажется возможным, и можно щедро тратить время, мало задумываясь о содержании. Когда знаешь, что входишь в число умирающих, трудно оставаться в бою, в огромной спешке движения и активности, которую принимаешь за бытие живым в этом мире. Все это кажется таким бесцельным и напрасным, все это стремление, активность, накопления не оказывают никакого влияния на смерть. Однако нас не учили, как делать каждый момент таким, чтобы он шел в зачет. Наша культура и экономика говорят, что способ сделать каждый момент значимым – это наполнять его деятельностью и потреблением. И если ставим себя наособицу от большинства с помощью той или иной самовозвеличивающей компетенции, оно и к лучшему. Но смерть невозможно отдалить богатством, талантом, мирской властью или даже творя добрые дела.
Так что же становится по-настоящему важным в конце? Быть правдивым с собой и другими. Любить и быть любимым. Доброта и сострадание. Чтобы тебя вспоминали с удовольствием. Оставить по себе наименьшее возможное количество вреда, боли и страдания. А как же наши труды, достижения? Не знаю. Мне нечего оставить, нет ничего особенно важного, созданного мной. Вы двое – единственные истинные сокровища, которые я оставляю, и вы создаете себя сами.
Нам дается такой краткий промежуток времени, чтобы уроки этой жизни преобразили нас, преобразовали свинец материальной жизни и восприятий в золото наших духовных «я». Каким-то образом я должна поверить, что мне было дано достаточно времени. Несмотря на то что это едва ли кажется возможным. Наверное, это время действительно было мне дано, а я просто не знала, как применить его наилучшим образом.
Вы двое научили меня всему, что я знаю о любви. Вы были замечательными учителями. Просто оставаясь правдивыми, замечательными «я», вы учили меня, как любить вас всем моим существом. Вы заслуживаете, чтобы вас любили, лелеяли, видели, слышали, знали и поддерживали мы с папой и все остальные, кто вовлечен в ваши жизни.
Я люблю вас,
ваша мама
Так же, как когда мне было двенадцать, я легла на пол в спальне и зарыдала под звуки статических разрядов. Комната вокруг за последние шесть лет изменилась. Ковер подо мной был цвета овсяной каши, и в какой-то момент, учась в старших классах, я перекрасила стены в глубокий терракотовый красный оттенок. Святилища, которое помогала строить Собонфу, больше не было. Черная академическая шапочка, оставшаяся от церемонии вручения аттестатов, игриво торчала на одном углу зеркала.
Все годы с тех пор, как я потеряла мать, я добросовестно открывала содержимое сундучка, один сверток за другим, в должное время. Любовалась этими подарками, читала открытки и письма, пыталась сохранить их все в целости и сохранности. Я следовала всем инструкциям мамы, но была лишь пассивным участником нашего разговора. Я принимала ее подарки, слова, не особенно задумываясь о стоявшем за ними более широком намерении. Теперь, пока я перематывала пленку и готовилась прослушать ее снова, что-то новое начинало появляться в фокусе моего сознания.
Этими сундучками мать хотела утешать нас, помогать нам вынести расставание с ней. Однако она хотела сделать и кое-что еще. В записи она открытым текстом сказала: предметы внутри свертков – не самоцель, и даже велела прощать себя за их потерю (я вспомнила о коралловом ожерелье и ощутила, как в животе немного ослаб старый узел). Так в чем же смысл?
Я постараюсь духом быть с вами в этом неизвестном будущем.
Мать знала, что в нашей жизни, любой жизни, будут встречаться великие испытания, и горестно оплакивала то, что ее не будет рядом, чтобы помочь нам справиться. Она пыталась вложить себя, свою суть во вместилище, которое мы могли бы носить с собой, чтобы в тот момент, когда, подобно Василисе из сказки, мы оказывались в меньшинстве, у нас было что-то, был кто-то, к кому можно обратиться за помощью. Человек, к которому мне было нужно обращаться за помощью, чтобы разобраться с путаницей моей жизни, был не той улыбающейся, мягкой мамой, заворачивающей подарки ко дням рождения. Женщина, которая была мне нужна, – женщина с кассеты, из видео, человек, который боролся, и страдал, и прожил целую жизнь до того, как я начала существовать. Мне нужна была вся моя мать, а не только самые мягкие и нежные кусочки, которые она показывала, когда я была маленькой. Она оставила дорожку из хлебных крошек, чтобы вести меня в будущее, к ней, но, чтобы найти их все, надо смотреть гораздо более пристально. Надо задавать вопросы.
Во время следующего сеанса с Джуди я рассказала об аудиозаписи, и она напомнила, что мама тоже много лет встречалась с психотерапевтом. Я уставилась на нее во все глаза.
– Думаешь, она захочет со мной разговаривать?
– А почему бы мне ей не позвонить? – медленно проговорила Джуди. – Смерть пациентки не отменяет условие конфиденциальности, но, возможно, она смогла бы поговорить со мной без конкретики, в общем и целом.
Через неделю я взбежала по лестнице в кабинет Джуди, горя желанием услышать, что сказала та женщина-терапевт.
– Ну? – выдохнула я, садясь на диван.