Когда Джон протянул мне телефон обратно, отец сказал:
– Слушай, у тебя есть доступ ко всем карманным деньгам, которые мы выделили на этот семестр. Если тебе так хочется купить на эти деньги билет на самолет, я не могу тебя остановить.
Той ночью я спала.
В одной из сцен одного из любимых фильмов отца, «Грозового перевала» 1939 года, где снимались Мерль Оберон и Лоуренс Оливье, героиня Кэтрин бежит по дикой, залитой дождем вересковой пустоши, выкрикивая имя утраченной любви, Хитклиффа. Фильм заканчивается тем, что они идут вдвоем по той же вересковой пустоши, воссоединившись в смерти. Каждый раз, когда отец видел меня после разлуки, он широко разводил руки и кричал: «Кэтрин!» – а я отвечала: «Хитклифф!» – и бежала обнять его.
Сойдя с самолета в Сан-Франциско, я гадала, встретит ли меня отец, а если встретит, что скажет. Будет ли по-прежнему гневаться? Позволит ли пожить дома, пока я буду решать, что делать дальше? Спускаясь по длинному эскалатору, я встревоженно вглядывалась в лица людей, ожидавших у места выдачи багажа. Едва только отец заметил меня, он распахнул объятия.
– Кэтрин!
– Хитклифф!
Через пару дней после возвращения я сидела на кушетке у Джуди и старалась разобраться, что это было. Пыталась вспомнить свое чувство уверенности, убежденности в том, что я должна, обязана вернуться. Однако вернувшись в Калифорнию, я ощущала только собственную глупость, смущение и потерянность. Тот розовый ореол, которым была окружена для меня Санта-Роза в последние годы учебы, который я несла в памяти, летя через всю страну, померк в тот же миг, когда моя нога вновь переступила границу городка. Без школы и без друзей ландшафт казался пустым, лишенным красок. Я не сумела крепко ухватиться за жизнь, и она ушла вперед, бросив меня позади.
Впервые за двенадцать лет, в течение которых я приходила на встречи с ней, Джуди произнесла слово «депрессия». Оно казалось подходящим к тому, что я ощущала: к нервозности, выцветанию мира, хронической усталости, пропитавшей кости, – но я не могла понять, почему ощущаю это именно сейчас. Я не впала в депрессию, когда умерла мама, или когда Джейми уехал в колледж, или когда отец повторно женился. Мои эмоциональные реакции на эти события были острыми, яркими, иногда гнетущими, но я никогда не ощущала такого рода глухого ужаса перед перспективой встречи с очередным днем.
В первые недели по возвращении домой я вяло барахталась, силясь нащупать устойчивый распорядок дня. Я избегала знакомых людей, поскольку было стыдно кому-то объяснять, почему я до сих пор в городе. Джуди была единственным человеком, с кем я встречалась регулярно, и на каждом еженедельном сеансе я ловила себя на том, что разговариваю с ней о матери. В прошлом, думая о маминой болезни, я всегда рассматривала ее со своей точки зрения; однако в первые недели и месяцы после возвращения домой меня впервые начали преследовать мысли, каким ощущение умирания должно было быть для нее. То видео, которое мы с Джейми посмотрели, позволило ненадолго посмотреть с ее угла, и после этого внезапно и алчно захотелось большего. Я пыталась поставить себя на ее место. Я пыталась вообразить, каково это – встретиться со смертью и оставить двух малолетних детей. Сидя на мягкой кожаной кушетке Джуди, я вслух рассуждала, каково ей было просыпаться каждое утро с этим тяжким знанием. Как тоскливо, думала я, умирать, когда у всех вокруг остается возможность жить.
Мы с Заком расстались в октябре. Я тосковала вдали от него, но мне было так стыдно, что я сбежала из Тафтса, что я не могла заставить себя поехать к нему в гости в Стэнфорд. Он не спорил. Он в то время совершал собственные новые открытия, ковал для себя новую идентичность, и ему, вероятно, было трудно уделять равное внимание жизни в колледже и школьной подружке, оставшейся дома. Отказ от отношений с ним ощущался как обрезание еще одной нити, связывавшей меня с нормальностью. Не было учебы, не было работы, не было отношений, большинство друзей разъехались в разные стороны. Я чувствовала себя вконец потерянной.
Зато была крыша над головой. Отец и Ширли разрешили мне занять прежнюю комнату. Они не потребовали вносить за нее плату и позволили добавлять все, что захочу, в списки закупаемых на семью продуктов. Я также знала, что, даже если бы меня выгнали, я могла бы жить у любого из десятка других родственников или друзей семьи. Существовала целая сеть людей, готовых и способных поддерживать меня, пока я разбираюсь с вопросом «что дальше». Не будь этой сети, даже не знаю, что случилось бы.
Через шесть недель после возвращения я связалась с бывшим школьным учителем актерского мастерства, который упомянул, что его жена ставит «Гроздья гнева» в городском театре «Плейхаус», и для меня, возможно, найдется роль в ансамбле. Платы за нее я бы не получила, но она, по крайней мере, заставила бы меня каждый день выходить из дома. Когда я однажды вечером явилась в театр, репетиции «Гроздьев» уже шли полным ходом. Актерский состав был большим, и игру нескольких актеров старшего возраста я видела еще в детстве в местных театрах. Несмотря на подавленность, возвращение в театр с его привычным освещением, звуками и запахами стабилизировало что-то внутри. Я никогда не читала эту книгу Джона Стейнбека, но, наблюдая, как пьеса по ее мотивам, созданная Фрэнком Галати, разворачивалась передо мной в течение следующих пары недель, не могла отрицать силы ее замысла. Декорации к постановке включали реку (желоб, заполненный настоящей водой), тянувшуюся через всю сцену, куда актеры могли погрузиться целиком. Когда один из ведущих актеров пушечным ядром нырял в реку, обдавая брызгами первый ряд зрителей, эффект получался замечательный.
Моя роль была без слов, но я присутствовала на сцене бо́льшую часть пьесы. Я сидела у палатки или походного костра, в то время как остальные актеры играли сцену на переднем плане, или исполняла народные танцы в массовой сцене, или изображала жалкую фигурку у обочины пыльной дороги. Я на практике узнавала, сколько конкретики, сколько жизни могу вложить в персонажа, не уводя фокус внимания от сюжета. Во время одной репетиции режиссер вручила мне пластикового пупса, завернутого в одеяло, и сказала:
– Я хочу, чтобы ты держала эту куклу и издавала младенческий плач, но при этом не хочу видеть движений губ и лица, договорились?
– Договорились, – откликнулась я, не представляя, как сделать то, о чем она просит.
Весь вечер я тренировалась в спальне, пока не научилась издавать звук, который если и не был идеально похож на младенческий плач, вполне мог бы сойти за вопль кошки, которую душат где-то далеко. Я издавала его и смотрела в зеркало, следя за тем, чтобы ни одна черта лица не дрогнула. Эта способность, которую я окрестила «младенческим чревовещанием», оказалась полезной во многих последующих пьесах и по сей день числится в разделе «особых навыков» моего резюме.
Когда «Гроздья» завершили прокат, оказалось, мне опять нечем заняться. Я принялась искать работу с частичной занятостью (в офисе, в торговле), но с момента возвращения из Бостона те часы, которые я проводила в театре, наблюдая, как рождается спектакль, были единственными, когда я не чувствовала себя законченной неудачницей. Я составила список всех театров, до которых можно было добраться на машине в течение получаса, и отслеживала все назначаемые прослушивания. Была поздняя осень, поэтому следующей в очереди стала ежегодная постановка «Рождественской песни» по Диккенсу в театре в Себастополе. Я прошла прослушивание.
Репетиции «Песни» проходили по вечерам, поскольку у всех остальных актеров была дневная работа. Мне нужно было чем-то заполнить восемь часов между пробуждением и дорогой в театр, а еще – работа, которая давала бы мне больше, чем те 300 долларов вознаграждения, на которые я могла рассчитывать по завершении проката. Благодаря удачной наводке одной из подруг я получила роль Алисы в постановке «Алисы в Стране Чудес» для двух актеров, с которой мы ездили по местным начальным школам. Этот маленький спектакль репетировался и исполнялся днем, и я получала по 100 долларов за представление. Поскольку отец позволил мне жить в доме бесплатно, пары исполнений «Алисы» в неделю более чем хватало, чтобы покрыть минимальные расходы.
В тот рождественский сезон Ширли согласилась открыть наш дом для Юниорской лиги[14] – и ее ежегодного экскурсионного тура по историческим домам. Нашему дому было всего-то тридцать лет, однако он располагался в историческом районе, и этого, похоже, хватило. Она украсила его вечнозелеными венками, остролистом, щелкунчиками и горками коробок в серебряной оберточной бумаге. Я лежала в постели, слушая, как топот шагов перемещается из комнаты в комнату. На моей дверной ручке висела табличка, указывавшая, что посетителям не следует входить. Я чувствовала себя как больная чумой, как человек, не годный, чтобы показываться в нормальном обществе. Сквозь дверь спальни я слышала, как сын Ширли, Дэвид, с кем-то разговаривает. Второй голос звучал знакомо. Я подобралась к двери и осторожно выглянула наружу. Дэвид стоял в коридоре, разговаривая с одной женщиной из числа друзей семьи. Дэвид по-прежнему жил дома, учась в местном двухлетнем колледже, – жаль, что я сама до такого не додумалась. Его собеседница спрашивала обо мне.
– Как Гвенни нравится в Тафтсе?
– Она бросила учебу, – сказал Дэвид.
– Да ну? – женщина встревоженно подняла брови.
– Да, – кивнул он, – а у Джейми подружка забеременела.
Я осторожно закрыла дверь. И ведь все верно, подумала. А потом представила, каким стало бы выражение лица матери после того, как она услышала бы, какой итог Дэвид подвел нашей жизни.
Близняшки родились за пару дней до Рождества. Я хотела сразу же поехать к нему, но отец попросил подождать пару недель и позволить ему поехать к ним первым, вместе с Ширли.
– Слишком много людей в доме – это нехорошо, – сказал он. А потом: – Когда мы собираемся втроем, Ширли кажется, что она лишняя. Вы с Джейми так близки, что это воспринимается ею как угроза.
Я молча уставилась на него, надеясь, что он услышит слова, вылетевшие сейчас из его рта, и решит взять их обратно. Он этого не сделал, и я осталась дожидаться своей очереди.
Это были разнояйцовые близнецы, которых легко отличить друг от друга уже в первые дни жизни. На первой совместной фотографии глаза одного малыша широко распахнуты, он смотрит на спящего братца, словно говоря: «Значит, вот ты какой».
Я спала на диване в их крохотном арендованном домике и старалась быть полезной.
[14] Частная некоммерческая образовательная женская волонтерская организация, деятельность которой направлена на улучшение жизни сообществ и социальной, культурной и политической структуры гражданского общества.