– Что ж, – сказал Джон, после того как я вывалила на него свою историю, – чтобы купить обратный билет в Калифорнию, понадобится день-другой. Почему бы тебе не поехать ночевать ко мне? А завтра я отвезу тебя в кампус. Сможешь погулять там и просто посмотреть, каково это будет.
Просто посмотреть, каково это будет.
Мне было шесть лет, когда мы всей семьей поехали кататься на горных лыжах на озере Тахо. Отец записал меня на уроки для начинающих, в то время как они с Джейми катались на склонах. Мама сидела дома. Я умоляла отца не оставлять меня с инструкторами и другими незнакомыми детьми.
– Может, ты просто останешься на это утро? – уговаривал он. – Я вернусь к обеду и проведаю тебя. Чтобы просто посмотреть, каково это будет.
Я провела то утро, учась ставить лыжи «пиццей» (плугом), то и дело падая в мягкий, рассыпчатый снег. Когда подошло время обеда, мы стащили с себя парки и сели перекусить сырными сэндвичами на гриле и фруктовыми ирисками перед телевизором, смотря мультики. Я то и дело оглядывалась через плечо, дожидаясь, когда же в дверном проеме покажется отец, однако он так и не пришел.
После обеда, когда все готовились снова выйти наружу, я подошла к одному из инструкторов и объяснила, что должна остаться здесь – только наутро папа собирался меня забрать.
– Вы можете ему позвонить? – попросила я. – Может, он забыл о времени.
Мне терпеливо объяснили, что, если отец на склонах, с ним никак не связаться. На дворе был 1995 год.
Я отказалась выходить наружу вместе с другими детьми, боясь, что отец придет после того, как я уйду. Одному из инструкторов пришлось просидеть со мной всю вторую половину дня, пока я ждала отца. Когда он, наконец, пришел, я бросилась ему на шею.
– Почему ты не приходил?! – завывала я ему в плечо.
– Я приходил, – заверил он. – Заглянул в дверь, когда вы обедали, и увидел, что ты хорошо проводишь время, поэтому ушел.
Ночь я пролежала, глядя в потолок спальни младшей дочери Джона. Я пересматривала свое решение поступить в Тафтс снова и снова, недоумевая, как так получилось. Казалось, кто-то другой принял за меня это решение, будто я задремала над рулем собственной жизни и, внезапно проснувшись, оказалась в тысячах километров от нужного курса.
– Это не моя жизнь, – шептала я себе снова и снова.
Было бы неизмеримо легче просто сделать то, что делали остальные, чем обдумывать иной путь. Проблема была не в Тафтсе и не в Бостоне; проблема в том, что я влетела прямиком в свой худший кошмар (улетела на другой конец страны), поскольку не хватило воображения придумать альтернативу.
Я обвела взглядом спальню другой девушки-подростка, посмотрела на фотографии друзей, приклеенные скотчем к зеркалу, на засушенную бутоньерку, свисавшую с угла книжной полки, на школьные альманахи, сложенные стопкой на столе. Может, в спальне студенческого общежития в сотне километров отсюда она тоже не спала, тоскуя по этой комнате и всем своим воспоминаниям. Но она сумела покинуть дом ради нового приключения. Моим подругам это удалось. Похоже, я одна не способна сделать следующий шаг. Мать в моем возрасте уже вовсю путешествовала по Европе в одиночку. Если бы я только могла поехать вместе с ней! Я представила, как мы вдвоем идем, залитые лунным светом, по мощенным булыжником улочкам какого-нибудь крохотного греческого городка, две подружки, смеющиеся на пути к своим постелям в хостеле, отбрасывающие на землю одинаковые тени. И почувствовала себя более одинокой, чем в тот вечер, когда она умерла, более одинокой, чем когда-либо в жизни.
Следующим утром я кое-как сумела принять душ, но высушить волосы энергии не хватило. Я почти не спала, но причина усталости заключалась далеко не в этом. Мне казалось, что кто-то выжал из тела всю жизненную силу. Джон отвез меня в кампус и погулял со мной по изумрудным лужайкам. Он предложил зайти в общежитие и отыскать мою соседку по комнате; от этой мысли захотелось испариться, раствориться в солнечном воздухе позднего августа.
С другой стороны зеленой площадки ко мне вдруг ринулась чья-то фигура, и я узнала в ней подругу из школы.
– Привет! – воскликнула Кэти, с разбегу обхватив меня руками. – Выглядишь ужасно!
– Я знаю, – сказала я. Мне и радостно было увидеть знакомое лицо, и раздражало то, что она меня узнала, в то время как я страстно хотела стать невидимкой.
– Идем же, – она потянула меня за руку, – церемония для поступивших вот-вот начнется.
Вместе с Кэти и еще тысячей двумястами первокурсниками, поступившими в Колледж искусств и наук, я села под белой перголой, задрапированной зеленью. Вслед за всеми повторила клятву студента, скрестив пальцы за спиной.
Тем же вечером я снова поговорила по телефону с отцом и умоляла его позволить мне вернуться домой. Я слышала раздражение в голосе. Вот он, результат, как бы намекал его тон, всех тех лет, когда я забирал тебя из летних лагерей и с вечеринок с ночевкой, всех тех лет, когда я уступал твоей тоске по дому. Следовало топнуть ногой раньше, и поэтому он желал топнуть ею сейчас. Мне даже в голову не пришло позвонить из Бостона своему психотерапевту. Джуди, чувствовала я, мне здесь ничем не помогла бы. Это все равно что звонить психотерапевту и просить помощи, стоя на палубе тонущего корабля.
– Когда я в университете занимался греблей, – говорил отец в трубку, – к концу гонки в моем теле не оставалось никаких сил. Болело все, и я думал, что больше и секунды не продержусь. Каждая клетка хотела сдаться и отдохнуть. Но я продолжал грести, поскольку лодка двигалась, а если твое весло в это время не двигается, вода его отберет. Ты держишь один темп с гребцом перед тобой и с гребцом за тобой, и лодка продолжает плыть вперед. Все мы способны на большее, чем нам кажется.
Огромные призовые весла отца с автографами всех членов его команды висели в передней прихожей нашего дома. Я поняла метафору и в то же время не могла не задуматься: А как ты можешь быть уверен, что твоя лодка плывет в правильном направлении?
– Ты способна это сделать, Гвенни, – сказал он. А потом: – Ты же дочь своей матери.
У меня было ощущение, будто он влепил мне пощечину. Отец редко упоминал маму. С тех пор как в дом переселилась Ширли, он почти не произносил ее имени. Я была бы счастлива услышать от него эти слова в тысяче других контекстов, но сейчас он использовал их, чтобы манипулировать. Рука вдруг бессильно повисла. Я выронила телефон на сиденье рядом с собой. Я пробыла в Бостоне всего пару дней, а уже чувствовала себя тенью. Как я буду выживать здесь четыре года?!
Джон подошел ко мне и подобрал трубку.
– Почему бы мне не поговорить с ним?
До меня, как сквозь туман, доносилась одна половина последовавшего разговора. Обычно мягкий голос Джона все прибавлял громкости, пока он не сказал твердо:
– Да! Она дочь своей матери. Она обладает решимостью своей матери. И прямо сейчас вся эта решимость направлена на то, чтобы не быть здесь!