– Мне нужно от тебя одно одолжение, – говорил тем временем голос Джейми в телефоне.
– Конечно, – откликнулась я. – Что угодно.
– Мне нужно, чтобы ты пошла в мою комнату и открыла сундучок. Я знаю, там есть коробка с помолвочным кольцом. Найди его и скажи, хорошее ли это кольцо.
Сундучок Джейми оставался в его детской спальне все время учебы в колледже. Он открывал подарки, когда приезжал домой на лето или на Рождество. Иногда вообще забывал открыть. Похоже, он не нуждался в них так, как я. Может, успел впитать больше от нее живой, чем я. Мы никогда не обсуждали подарки и письма, которые находили внутри сундучков. Я вообще почти ни с кем их не обсуждала. Для меня они были чем-то крайне личным, а Джейми изначально был такой закрытый человек, что я просто приняла по умолчанию: он не хочет об этом говорить. Не считая того раза, когда я пыталась убедить брата взять в Южную Америку его подарок на день рождения, я никогда не видела, что́ внутри сундучка, и, хотя получила от него разрешение, все равно ощущала легкий трепет запретности, входя в комнату и поднимая плетеную крышку.
Содержимое заметно поредело – у Джейми позади осталось большее число дней рождения, – но оставшиеся свертки выглядели точь-в-точь как мои: собрание маленьких разноцветных коробочек, перевязанных лентами и снабженных белыми ярлычками. Я вскоре высмотрела слово «Помолвка», напечатанное на ярлычке, и вытащила коробочку.
Кольцо представляло собой тонкий золотой ободок с круглым бриллиантом-солитером. В записке говорилось, что оно некогда принадлежало бабушке нашего отца. Я сделала фото на камеру телефона и отправила снимок Джейми с припиской капслоком: ЭТО ХОРОШЕЕ КОЛЬЦО.
Утром в день вручения аттестатов я чувствовала себя так, будто кто-то набил мои конечности песком. Это, чуяла я, конец всему. Через пару месяцев любимые подруги разлетятся, как листья, поступая в колледжи, разбросанные по штату и стране. Зак заранее получил приглашение в Стэнфорд, в то время как я собиралась направиться на восток.
Предыдущей осенью я сомнамбулически прошла через весь процесс выбора колледжа, разослав документы бессистемно, словно бросала дротики в мишень без чисел. Я понятия не имела, где хочу учиться, поскольку не хотела уезжать. Я перенесла всю любовь, которую некогда питала к дому, на окружавший его город и хотела в нем остаться. Я запрашивала копии документов, писала эссе и заполняла финансовые анкеты – и все это в состоянии испуганной диссоциации. Отец, не знакомый с американской университетской системой, в основном предоставил меня разбираться самостоятельно, и без помощи одного из друзей родителей, поверенного, который отнесся к моему образованию очень серьезно, я, возможно, вообще никуда не подала бы заявление. Без всякой конкретной причины я остановилась на небольшом колледже свободных искусств в Бостоне, который назывался Тафтс. Когда в ответ на приглашение я написала, что еду, у меня было чувство, будто я оказалась посреди людной улицы в пижаме, очнувшись от одного кошмара и попав в другой.
Я выкатилась из постели на пол, потом на четвереньках подползла к картонному сундучку. Подтянула его к себе за одну из двух латунных ручек и села перед ним, скрестив ноги. Откидывание крышки сундучка было к этому времени таким же привычным ритуалом, как зажигание свечей на именинном торте или развешивание украшений на елке. Я отщелкнула оба запора сразу и насладилась лязганьем металла, усиленным пустотелым барабаном картонной коробки. Взялась с двух сторон за сводчатую крышку и подняла ее, смакуя легкое сопротивление слипшихся вместе ламинированных краев. Две металлические петли развернулись беззвучно, фиксируя крышку в открытом положении.
За минувшие годы я разобрала верхний слой свертков, и те, которые остались, не так плотно прилегали друг к другу. Пара маленьких коробочек под черным альбомом опрокинулась набок. Некоторые кудрявые ленточки утратили волнистость, часть ярлычков слегка помялась. Коробка с пометкой «Окончание средней школы» оказалась плоским прямоугольником, более крупным, чем большинство других; поверхность ее была не из металла или картона, а из голубого бархата. Я развязала ленточку и провела руками по мягкому, короткому ворсу материи. Футляр открылся на крохотных петлях, обнажив нитку молочного морского жемчуга. Карточка с пометкой направила меня на двадцать вторую страницу альбома.
Милая Гвенни!
Надеюсь, это ожерелье послужит тебе так же хорошо, как послужило мне.
Похоже, в моей семье была традиция: когда девочки оканчивали среднюю школу, они получали нитку жемчуга (по крайней мере, Антуанетта получила). Что ж, наверное, поскольку я решила остаться в государственной школе вопреки желаниям отца, а может, потому что пропустила выпускной год, моя нитка жемчуга меня не нашла, так что… после окончания бизнес-школы я отправилась в короткую поездку в Японию и привезла домой жемчуг, который заказала нанизать в ювелирном магазине в Сан-Франциско. Наконец-то нитка жемчуга на выпускной! Я часто его надевала – на свадьбу, на твое и Джейми крещения – во всех важных случаях.
Целую, обнимаю, мама
Жемчужины издали сухой звук, как маленькие маракасы, когда я вынула их из футляра. Я провела пальцами по каждой, пытаясь замедлить сбившееся дыхание. Они были такие красивые – и совершенно бесполезные для меня. Сама не знаю, на какое содержимое подарка я надеялась. На волшебный люк, который перенес бы меня в другую реальность, где мне никогда не пришлось бы уезжать из дома? Однако мама так часто предвидела то, что мне понадобится, раньше, чем я сама это понимала.
Я сидела на полу в своей комнате, в доме, где она умерла, в городе, где она жила. Линия, проведенная от дома ее детства к начальной школе, потом к неполной средней, далее к средней и, наконец, к тому месту, где она была похоронена, охватила бы всего сорок кварталов города. Это театральный задник ее жизни, как и моей. В свои семнадцать она ухватилась за возможность пережить приключения, ухватилась обеими руками, так жаждая уехать из дома, что даже не дождалась аттестата. Она расширила масштаб своей жизни и вернулась туда, откуда начинала, только чтобы завести детей. Я же хотела пропустить приключения и остаться именно там, где была. Я надеялась, что подарок ко вручению аттестата предложит мне какой-то способ остаться; вместо этого мама подарила вещь, которую сама желала бы в моем возрасте, – горстку жемчужин, официальное признание, что она готова пуститься в дорогу.
В день вручения аттестатов у выпускников была только половина уроков. Я провела утро с «сенсационной шестеркой», мы расписывались друг у друга в альманахах и строили планы на лето. На обед поехали в любимый мексиканский ресторан и вшестером втиснулись в кабинку, рассчитанную на четверых. Я сидела у Зака на коленях. Мы выстроили в линию маленькие пластиковые чашечки с разными соусами: зеленым, красным, особо острым, пико де галло. Заказали начос на всех. Маргарет и Эрика взяли буррито на двоих. Фрезия пила орчату[12]. Все было так же, как и в другие сто раз, когда мы там обедали. Хотелось задержать всех вокруг этого стола и не позволять ни одному из друзей встать. Я уже была в том голубом шелковом сарафане, который выбрала, чтобы надеть под мантию выпускницы. Капля соуса упала на подол, впитавшись в ткань прежде, чем я успела ее вытереть.
Солнце заливало жаром футбольное поле, когда наш выпускной класс из пяти сотен человек рассаживался по рядам черных складных стульев. В согласии с традицией некоторые выпускники тайком пронесли под мантиями пляжные мячи, которые потом надули и принялись размахивать ими над головой. Каждый раз, когда появлялся очередной мяч, помощник директора выбегал на поле, чтобы конфисковать его. Через пару минут другой мяч всплывал над морем голов вместо конфискованного. Мои друзья сидели в нескольких рядах от меня, рассыпавшись по разные стороны согласно алфавитному порядку.
Я где-то слыхала, что жемчуг впитывает жир с человеческой кожи, становясь прочнее. Жемчуг, который не носят, может пересыхать, трескаться и рассыпаться. Я покатала гладкие шарики по груди пальцами. Каждый раз, когда мама надевала его, он впитывал ее крохотную частичку. Она никогда не сидела на этом поле среди одноклассников, отбивая пляжные мячи и слушая, как директор бубнит в микрофон. Она пропустила свою церемонию вручения аттестатов, но некая небольшая сущность, выделенная из ее тела, присутствовала на моей, в этих жемчужинах, во мне. Услышав свое имя, я встала и пошла по короткому зеленому газону, чтобы протянуть руку за маленьким бумажным свитком, который директор вынул из кучи с полутысячей идентичных бумажных цилиндров. Шагая, я представляла девушку с черно-белых фотографий, тридцать семь лет спустя вместе со мной переступающую эту памятную черту, знаменующую окончание детства.
Джейми женился тем же летом в Дарэме, штат Северная Каролина. Я и другие подружки невесты были в красном. Церемония проходила под открытым небом, и крохотные мошки то и дело кусали меня за лодыжки, пока я стояла на газоне, держа букет гербер и дожидаясь, пока невеста пройдет между рядами складных стульев. Плавно шагая к нам, она выглядела прекрасной и глубоко беременной.
На свадебный ужин было барбекю. Я бродила между столами с бокалом шампанского, позволенного мне по такому случаю. Большая семья нашей матери и горстка родственников отца собрались, чтобы пожелать Джейми удачи в следующей главе его жизни. В присутствии столь многих людей, ассоциировавшихся у меня с матерью, легко представить, что она тоже здесь, где-то в толпе, возможно, распоряжается подачей блюд или фоновой музыкой.
Несколько летних сезонов в детстве, когда я испытывала слишком сильную тоску по дому, чтобы согласиться на лагерь, даже такой, в котором дети проводили только день, а ночевать разрешалось дома, мама решала проблему, устраивая собственный летний лагерь, который функционировал у нас на заднем дворе. Она называла его «карманной школой». Мама убедила нескольких местных родителей каждый день присылать детей к нам и на деньги, которые ей платили, нанимала клоуна, эколога и рассказчика. Клоун, у которого был профессиональный псевдоним Хупла и который когда-то работал в цирке братьев Ринглин, учил нас гримироваться, жонглировать и ходить на ходулях. Эколог рассказывал, как распознавать растения и птиц, возил на экскурсии в Марин-Хедлендс, где мы разглядывали деревья и скальные образования. Рассказчик преподавал историю и древние мифы.
В одно лето мать наняла преподавателя драматического искусства, который ставил с нами пьесу, основанную на рассказах из сборника «Хелмские дураки»[13], собрания народных баек на идише о городке, полном глупцов, считавших себя очень мудрыми. Кто-то записал тряское любительское видео этой постановки, снимая действие поверх голов примерно тридцати друзей и родственников, собравшихся в конце на заднем дворе смотреть наше большое представление. В правом нижнем углу кадра стоит мама, глядя на нас из самого дальнего ряда зрителей. На ней льняное платье цвета голубого барвинка и такой же пиджачок с коротким рукавом, волосы – темный пух длиной в дюйм.
На сцене двенадцатилетний Джейми играет молодого человека по имени Йоссель, который просит у матери совета, как поговорить с женщиной, которую он любит.
– Все просто, мой мальчик, – уверяет его мать, которую играет моя подруга Элла, дрожащим старческим голосом. – Вначале говори о любви, потом говори о семье, а напоследок добавь немножечко философии.
В следующей сцене Джейми садится разговаривать со своей возлюбленной Соссель и следует материнскому совету.
– А скажи-ка мне, Соссель, – говорит он, – ты лапшу любишь?
– Да, – отвечает она. – Я люблю лапшу.
– А скажи-ка мне, Соссель, – продолжает он, – брат у тебя есть?
– Нет, – говорит она, – брата у меня нет.
[12] Название нескольких видов безалкогольных прохладительных напитков, которые готовят из молотого миндаля, кунжута, риса, ячменя или клубеньков чуфы.
[13] Автор – Исаак Башевис Зингер.