В этот момент Джейми вскакивает и громким шепотом обращается к зрителям:
– Это будет легче, чем я думал! Я уже поговорил о любви и семье, теперь надо добавить немножечко философии!
Снова усевшись рядом с Соссель, Джейми спрашивает:
– Но скажи же мне, Соссель, если бы у тебя был брат, любил бы он лапшу?
Зрителям нравится эта шутка, и наша мать смеется и хлопает вместе со всеми, глядя, как двенадцатилетний сын репетирует предложение девушке выйти за него замуж. Каждый раз, когда я смотрю эту часть видео, мне обостренно вспоминается тот факт, что где-то в доме за ее спиной есть сверток с именем Джейми, в котором уже лежит бриллиантовое помолвочное кольцо, дожидающееся своего часа.
Глядя, как брат разрезал свой свадебный торт, я жалела, что не могу сделать что-то, хоть что-нибудь, чтобы облегчить уготованный ему путь. Я не могла представить, каково в двадцать два года обзавестись детьми-близнецами. Даже при всей поддержке, которую, как я знала, он получит, поддержке всех, собравшихся за столом, все равно тревожилась. Я хотела для него лучшего. На миг показалось, что я ощутила подобие того, что, должно быть, чувствовала мама, укладывая эти сундучки: всепоглощающего желания утешить и защитить. На миг показалось, что я, возможно, поняла – самую капельку – каково быть ею.
Лето угасало, по радио назойливо крутили песню группы Augustana «Бостон», которая заставляла меня покрываться холодным по́том каждый раз, пока я лихорадочно пыталась сменить волну. «Думаю, я поеду в Бостон», казалось, дразнили меня колонки, «думаю, я начну новую жизнь там, где никто не знает моего имени». Казалось, теплый сезон пролетел в один миг.
В последние недели августа наша «сенсационная шестерка» арендовала пляжный домик в Бодега-Бэй на длинные выходные. Стоил он 110 долларов за ночь. Дощатые стены посерели от соленого воздуха, в нем не было ни проточной воды, ни утепления, и дровяная печка служила единственным источником тепла. Даже в августе вечера в Северной Каролине были холодными, и каждое утро мы дрожали в своих пижамах, пытаясь заново разжечь почти угасшие угли, оставшиеся с прошлого вечера.
Мы подолгу гуляли по пляжу, бродя по щиколотку в ледяной воде Тихого океана. Готовили простую еду и старались не сжечь дом допотопной печкой-плитой. Поздно ложились и поздно вставали, днем дремали в передней комнате, где стены были сделаны из стекла, и солнце прогревало ее, как теплицу. Мы решили, что будем возвращаться в этот дом раз в году, ежегодно, до конца жизни.
Я записывала каждую деталь выходных на страничках в линейку, выдранных из чьего-то блокнота. Я записывала имена людей, с которыми мы встречались, названия учебных заведений, в которые поступили: этакая капсула времени. Последние предложения дописывала в то время, как остальные домывали посуду и выносили мусор. Потом мы расселись вокруг кухонного стола, и я вслух зачитала историю нашего уикенда.
– Это чтобы мы помнили, – пояснила я. – В смысле, мы собираемся повторять это каждый год. Если не запишем детали, все эти уикенды начнут сливаться друг с другом.
Мы скатали страницы в трубку, вложили их в пустую банку из-под соуса к пасте и зарыли ее под изгородью перед домом. В следующем году выкопаем.
Первой уезжала Фрезия, направлявшаяся в один из нью-йоркских университетов. Все мы собрались у нее дома, чтобы попрощаться, а потом родители отвезли ее в аэропорт. Когда маленький золотистый «приус» стоял, готовый к отъезду, и в багажник были уложены вещи, она вдруг пустилась бежать по улице. Мы впятером ринулись за ней, рассыпавшись веером по тупиковой улице, на которой она жила. И нагнали на углу, где маленькая улочка вливалась в главную дорогу.
– Я не хочу никуда ехать! – рыдала она.
Мое сердце запульсировало узнаванием, облегчением. Когда, наконец, настал момент расставания, я оказалась не единственной, кому хотелось сбежать. Мы повели Фрезию назад этакой кучей-малой, облепив ее путаницей рук, и ноги наши нащупали единый ритм. Когда мы доставили ее обратно к родителям и усадили в машину, я чувствовала себя предательницей. Мне хотелось сказать, что она не обязана ехать, что мы можем сбежать вместе, спрятаться, как прятались в двенадцать лет, когда ее родители приезжали, чтобы забрать ее из моего дома, поскольку хотелось еще немного поиграть. Мы впятером стояли на тротуаре и махали вслед машине, пока она не скрылась из виду. Спустя пару дней Эрика и Эмма отбыли в разные университеты в Южной Калифорнии. Маргарет предстояло остаться в городе и учиться в местном двухгодичном колледже до перевода в университет, а Зак уезжал в Стэнфорд позже всех нас.
Когда настал день моего отъезда, Зак отвез меня в аэропорт. Я попросила отца не провожать меня, боясь, что, если он поедет, до посадки в самолет дело не дойдет. Заку пришлось дважды останавливаться на обочине шоссе: меня рвало на нервной почве. Я никогда не чувствовала себя столь чудовищно отчужденной от собственного тела, от себя, будто руки, державшие мои сумки, и ноги, пронесшие меня через вращающиеся стеклянные двери терминала, принадлежали кому-то другому. На пороге я повернулась к Заку, чтобы еще разок обнять его, и осознала, что пла́чу, только после того, как увидела на его лице мокрое пятно. Он сказал, что все будет в порядке. Я хотела ему верить.
Я устроилась на своем месте в самолете с книжкой – последней из одной британской серии, которую обожала подростком: успокаивающее чтение. Первые два часа прошли без происшествий, но где-то над Небраской я утратила контроль над дыханием.
Поначалу пыталась не показать, какими судорожными глотками воздух пробивается в легкие, поднося ярко-розовую обложку все ближе и ближе к лицу. Потом из моего рта начали вылетать тихие звуки, крохотные писки и визги, словно какое-то маленькое пушистое создание попало в беду. Женщина, занимавшая соседнее кресло, спросила, все ли со мной в порядке. Я кивнула, не способная выдавить ни слова. Слезы покатились градом на руки, грудь и колени. Я сложилась пополам, вжавшись в дальний угол кресла у иллюминатора, пытаясь укротить то, что прорывалось наружу.
Соседка нажала кнопку вызова стюардессы, и через пару минут та появилась в конце нашего ряда.
– Кажется, у нее какие-то трудности, – объяснила ей женщина, сидевшая рядом со мной. – Можно нам воды?
– Конечно, – сказала стюардесса. Потом мне: – Вам нужно что-нибудь еще? Вы принимаете какие-нибудь лекарства?
Я попыталась дать им понять, жестикулируя руками, что я в порядке, что это пройдет. По правде говоря, я понятия не имела, что именно происходит и пройдет ли это вообще, но просто не могла принять помощь и сочувствие, которое предлагали эти женщины. Мне было слишком стыдно. Мне было восемнадцать лет, и я летела в колледж, но внезапно почувствовала себя так, будто мне восемь и я лежу на полу в спальне Бекки, мечтая, чтобы отец меня забрал.
Последние три часа полета до Бостона я пила мелкими глотками воду, смотрела в иллюминатор и старалась размеренно дышать. В сознании медленно формировалась мысль. Мысль была проста: я не хочу ехать в колледж. Почему-то раньше это никогда не приходило мне в голову. Колледж всегда казался мне ужасной неизбежностью, как скобки на зубах или прививка от столбняка, чем-то таким, от чего невозможно отказаться. Мысль просто не ехать туда была как земля под моими дрыгающимися ногами.
Я набрала домашний номер в тот же миг, как сошла с самолета в аэропорту имени Логана.
– Как прошел полет? – спросил отец с другого конца континента.
Я сказала, что не буду учиться в колледже. Он возразил, что буду.
– Поезжай и найди Джона, – велел он. – Поезжай к нему домой, а об этом поговорим позже.
Отец договорился с Джоном, лучшим другом матери по бизнес-школе и крестным моего брата, чтобы он забрал меня к себе переночевать. Это был высокий, мощного сложения мужчина с редеющими волосами и круглым херувимским лицом. Я нашла его без затруднений, и он сгреб меня в просторные, утешительные объятия. У него было четверо собственных детей, две из них – дочери.
– Добро пожаловать в Бостон! – сказал он, и я разразилась слезами.
Джон повез меня в бургерную, где я поклевала немного картошки фри. В животе было ощущение, будто я оставила его где-то на скоростном шоссе в Сан-Франциско.