Но отцу так и не представился шанс провести испытание с камнями. Мой первый бойфренд не вошел в дом через переднюю дверь, прося разрешения пригласить меня на свидание. Скорее, он проявлялся постепенно.
Я знала Зака с третьего класса. В те времена у него была необычно большая голова с густыми каштановыми волосами, аккуратно подстриженными «под горшок», и большие серо-голубые глаза с длинными темными ресницами. Он был маленьким для своего возраста, доставал мне только до плеча и смешил меня, опустошая большой парусиновый рюкзак и натягивая его на себя, пока не оставались видны только ноги, переминающиеся по асфальту. Он говорил с легким заиканием, которое появлялось и исчезало, переменчивое, как погода: выраженное в иные дни, в другие почти незаметное. Зак мне нравился, потому что он умел решать сто арифметических задачек из сборника «Быстрые факты» за четыре минуты, в то время как мне самой всегда требовалось пять.
В начальной школе Зак приглашал меня к себе домой играть в видеоигры. Мы садились вместе на старый диван, который был покрыт голубым хлопковым покрывалом. Мы с братом выросли, играя в компьютерные игры, однако «Нинтендо» у нас никогда не было. Я мгновенно умирала, когда первые несколько раз пыталась направлять Марио через двухмерный мир труб; после этого я в основном смотрела, как Зак заставляет его прыгать с блока на блок, круша черепах и грибы и попутно собирая сверкающие золотые монетки. Я любила наблюдать за ним так же, как любила смотреть, как Джейми играет в «Варкрафт». Было что-то особенное в этом сидении бок о бок, сосредоточении нашего внимания на одной и той же ярко освещенной вещи. Я воображала, что мои мысли могут помочь Заку перенести Марио через длинную пропасть, спасти его от разряда черепашьего панциря.
Летом между первым и вторым годами учебы в средней школе Санта-Розы Зак пошел в рост, становясь все выше и выше, пока мы не стали смотреть точнехонько друг другу в глаза. Мы часто вместе возвращались домой из школы и бо́льшую часть дней останавливались, дойдя до моего порога, увлекшись разговором. Мы оба были членами клуба дебатов, и я восхищалась тем, как Зак брал какой-нибудь простой вопрос (Этично ли есть мясо? Как должен происходить прием в высшие учебные заведения? Существует ли Бог?) и трудился над ним, как птичка над семечком, стараясь вскрыть, ища ответ, который будет казаться окончательным. Мы занимали противоположные позиции по какой-нибудь теме и спорили до полного тупика, потом менялись ролями и продолжали. Мы спорили, пока нам от усталости не приходилось сесть на шероховатый бетон подъездной дорожки, пока от усилий не начинало болеть горло. Я не помню, когда эти разговоры переместились с подъездной дорожки на второй этаж, в мою спальню; помню только, что в первый раз мы поцеловались, сидя бок о бок на моей кровати. Было ощущение, будто все слова, которые изливались из наших ртов, изначально вели нас сюда.
На мое шестнадцатилетие мы с Заком и компанией друзей пошли смотреть «Волшебную страну»[10] в местный мультиплекс. Мы накупили «Доктора Пепперса», огромных пакетов попкорна, покрытого клейким растительным маслом со вкусом сливочного, и коробок замороженных Junior Mints. Когда пошли титры, мы с Заком дочиста облизали пальцы и взялись за руки.
– С днем рождения, – шепнул он мне в ухо, когда в зале стемнело, и я ощутила, как вся левая сторона моего тела превратилась в электрические разряды.
Тем утром я вытащила из сундучка маленький треугольный аметист на тоненькой золотой цепочке.
Я помнила, как мы с отцом покупали это ожерелье, когда мне было то ли семь, то ли восемь лет. Я копила карманные деньги, и когда женщина в ювелирном магазине назвала нам цену, мне показалось, что ожерелье стоит доллар с мелочью, и я с готовностью расстегнула маленькую джинсовую сумочку на ремешке через плечо. Отец и продавщица дружно рассмеялись. Они объяснили, что ожерелье стоит одну сотню и еще семьдесят пять долларов. Мои щеки горели, пока я снова застегивала сумку. Отец положил ладонь мне на плечо и сказал, что он об этом позаботится. Я любила это ожерелье, но грустила оттого, что не купила его на свои деньги. Еще много лет я вытаскивала его из ювелирного футляра и перекатывала в пальцах маленький треугольный камушек. Мне нравилось, как кулон был закреплен на цепочке, всегда занимая место точно в центре. Мне нравилось, как он идеально пристраивался в углубление между ключицами матери.
Там был еще дополнительный подарок в честь получения мною водительского удостоверения, маленький кожаный кошелечек на кольце для ключей, где полагалось хранить четвертаки для парковки, с моими инициалами. В записке было написано:
Гвенни ЗА РУЛЕМ… просто уму непостижимо! Как это волнительно!! Пожалуйста, будь осторожна, пристегивай ремень и води аккуратно.
Много раз целую и обнимаю, мама
Утром в день рождения я перед уроками побывала в отделении Департамента транспортных средств и получила водительскую лицензию, чтобы ездить на моем собственном, купленном из третьих рук голубом «вольво». Кожаный кошелечек болтался на брелоке вместе с ключами от машины, когда я в то утро ехала в школу. Мы с друзьями восторженно пищали над этим побитым жизнью седаном так, будто он был «феррари».
Если мама слишком торопилась, чтобы дожидаться своего дня вручения аттестатов, то я мечтала, чтобы мой никогда не настал. В шестнадцать лет у меня был бойфренд, собственная машина и четверо великолепных подруг. Маргарет была художницей и настоящим романтиком, хотя хорошо скрывала это за крутым шутовским фасадом, который отрастила себе, взрослея в семье с двумя братьями. Эрика пела в хоре, ходила в огромных очках, водила белый «мерседес» и всегда пахла ванилью. Эмма была подписана на модные журналы, собирала диски никому не известных рок-команд, покупала себе одежду в American Apparel в Сан-Франциско. Фрезия была членом чуть ли не всех школьных комитетов и клубов, а также команды по синхронному плаванию. Кажется, она разделяла мою ностальгию по прошлому и обожала фотографировать нашу компанию, проявляя потом пленки в темной комнате кружка фотографии. Мы впятером плюс Зак называли себя «сенсационной шестеркой», и эта шестерка стала моим спасением от всех печалей и тревог, которые я теперь ощущала дома. Бо́льшую часть уикендов мы проводили, втиснувшись в одну машину, разъезжая по аккуратной решетке улиц нашего маленького городка, узнавая его форму, разведывая укромные уголки. Нашей любимицей среди них была вершина холма с видом на южную сторону города, к которой вела опасно крутая и извилистая дорога. Мотор моего древнего «вольво» всегда ревел и скулил, когда мы медленно взбирались вверх.
– Я думаю, что смогу, я думаю, что смогу, – как заклинание, повторяли все, пока я усиленно налегала на педаль газа.
На вершине мы перепрыгивали через невысокую изгородь, игнорируя табличку «посторонним вход воспрещен» с наглостью, которой я набралась от отца (законопослушность ограничивалась школой). Это место было давным-давно выкуплено застройщиком, но, кажется, строительство так и не началось. Мы пробирались к нашей любимой обзорной площадке под звездами, иногда принося с собой пластиковую бутылку из-под воды, до половины наполненную текилой или водкой, передавая ее по кругу, отпивая маленькими глотками, чтобы продлить удовольствие.
Город простирался под нами, состоящий из сияющих фонарей и вен переливающихся огнями улиц. На юго-востоке я могла разглядеть «Богородицу с мешалкой от стиральной машины», как бабушка Лиз называла католическую церковь с высоким белым шпилем. Прямо под нами вращалась розовая неоновая вывеска отеля «Фламинго», где останавливались друзья и родственники, когда приезжали навестить маму, а в нашем доме гостей было слишком много, чтобы еще кого-то разместить. Я не знала названий созвездий в ночном небе над головой, но те, что были созданы достопримечательностями на улицах внизу, были знакомы мне, как мое собственное имя.
– Смотрите, – говорила я, указывая на все это, – мы выросли в лучшем месте на свете. Неужели кто-то захочет отсюда уехать?!
В девятом классе я нашла свое место среди актеров школьного театра, и к моему школьному расписанию добавились по два часа актерского мастерства ежедневно, плюс дополнительное время после уроков, если мы репетировали пьесу. Наш учебный план представлял собой мозаику из Станиславского, Михаила Чехова, Мейснера, Лабана, Уты Хаген. Мы изучали «аффективную память», технику использования реальных событий из прошлого с целью проникнуться чувствами вымышленного героя. Мы работали над достижением спонтанности через репетиционные упражнения, стараясь избавиться от «актерства» и найти нечто более аутентичное. Мы практиковали «наделение» предметов эмоциональной значимостью, чтобы можно было жить в декорациях так же, как мы жили в своих настоящих домах. Когда я входила, открыв тяжелую металлическую дверь, в эту пыльную, лишенную окон черную коробку, заполненную разноцветным светом, казалось, что я оставляю позади школу и делаю искусство таким же жизненно необходимым, как и что угодно другое во взрослом мире.
Для многих актеров удовольствие от работы имеет источником превращение в кого-то другого, но у меня это удовольствие, эта разрядка всегда были связаны с возможностью стать в большей степени собой. Я редко разговаривала со сверстниками, даже с ближайшими друзьями, о смерти матери. Бо́льшая часть детей, с кем я училась в школе, никогда не переживали смерть столь близкую, им никогда не приходилось разрабатывать для нее эмоциональный словарь. Я почти видела, как за их глазами захлопываются двери, когда я поднимала эту тему. Они не то чтобы делали это со зла – они просто понятия не имели, о чем я говорю. Но в стенах театра персонажи сталкивались с испытаниями намного бо́льшими, чем все, что когда-либо переживала я. Женщины подвергались побоям от рук сожителей, совершали самоубийства. Родители теряли детей в результате несчастных случаев или войн. Люди голодали, истекали кровью, становились изгнанниками, и от нас требовали прочувствовать это до последней капли. Эмоции, которые я старалась контролировать дома и в любом другом контексте жизни, в театре только приветствовались. На сцене они были активами. Когда я впервые исполнила монолог и зарыдала, а потом подняла взгляд и обнаружила, что соученики плачут вместе со мной, я почувствовала, что мне подарили ключи от эмоциональной свободы. Я могла передавать собственные чувства посредством слов – пусть и не своих, а других людей.
В шестнадцать лет Типпи, которая всю жизнь была на редкость здоровой собакой, начала стремительно дряхлеть. Ее задние лапы перестали гнуться из-за артрита, оба разноцветных глаза затянули пленки катаракты, и она перестала контролировать кишечник. По рекомендации ветеринара мы выбрали день в календаре. По случайному совпадению это оказался один из ее «хороших дней», и когда мы сажали Типпи в машину, она виляла хвостом с белым кончиком, благодаря которому когда-то получила свою кличку[11], словно чтобы заставить нас усомниться в правильности решения.
В приемной ветеринарного кабинета висел ряд таблиц с изображениями собак разных пород, скомпонованных по размерам. Мы с отцом спонтанно придумали игру: указывать на них и догадываться, что за порода. Играя, мы смешили друг друга. Вид у Ширли, которая непрерывно всхлипывала с того момента, как мы сели в машину, сделался испуганный, и мы с отцом старались кое-как удерживать подрагивавшие губы. Меня раздражало, что ее печаль из-за собаки заняла такую большую часть эмоционального пространства. Ни отец, ни я не реагировали на неминуемую смерть Типпи слезами. Казалось, слезы были бы какими-то несущественными. У нас за эти годы не раз сменились другие животные – второй попугай, хомячок, про которого я постыдно забывала, – но Типпи была всегда. Я не могла вспомнить времени, когда ее не было.
Я еще никогда не ощущала тот точный момент, когда жизнь покидает плоть. Когда Типпи легла на металлический стол, я положила обе ладони на ее черную шерсть. Она скоро узнает тайну, думала я, тайну того, каково это – умирать. Закрыв глаза, я изо всех сил пожелала, чтобы некая маленькая доля этого опыта открылась мне, позволив на миг увидеть, куда ушли Дейви, бабушка Лиз и мама. Вместо этого я ощутила лишь легкое содрогание, когда игла вошла в ее лапу, а потом неподвижность.
На следующий день я позвонила Джейми, уединившись в припаркованной машине, чтобы рассказать, что Типпи больше нет.
– О, – сказал он, одной-единственной гласной сумев передать калейдоскоп печали, благодарности и принятия, то эмоциональное рагу, которое варится внутри, когда теряешь старого друга, прожившего долгую жизнь. Потом: – На самом деле у меня тоже есть, что тебе рассказать.
Однажды, сильно разозлившись на меня, брат выместил гнев на моей спальне. Ему тогда было около двенадцати, и я сотворила что-то воистину вопиющее, хотя теперь не представляю, что это могло быть. Я открыла дверь, мокрая и соленая после бассейна, с полотенцем на поясе, и застыла на пороге, смутно осознавая: что-то случилось. Пара книг лежала на полу рядом с книжным стеллажом, одеяла и простыни были откинуты в сторону, а маленькое кукольное кресло-качалка стояло, перевернутое вверх тормашками, на деревянных подлокотниках, хотя кукла, нетронутая, сидела рядом. Комната выглядела так, словно миниатюрное землетрясение лениво сбросило парочку предметов, а потом утихло. Я озадаченно посмотрела на беспорядок, потом пошла обратно к бассейну, где темная голова Джейми все еще бултыхалась в глубокой части.
– Ты сегодня был в моей комнате?
– Прости меня, пожалуйста, – сказал он сразу же, подплывая к металлической лесенке у края бассейна. – Я сейчас все верну на свои места.
Я рассказала эту историю Заку, который тоже был младшим из детей, и она его насмешила. После этого я рассказывала ее каждый раз, когда хотела проиллюстрировать динамику отношений между мной и старшим братом. В некоторых версиях я подчеркивала контраст между стоицизмом Джейми и моей нестабильностью. В других это была история о социальной тревожности Джейми, его трудностях с выражением гнева или расстроенных чувств, о неумении постоять за себя. Обе интерпретации содержали долю истины. Однако ни одна не добралась до коренной причины, по которой я так часто рассказывала эту историю. Я делала это потому, что пересказ маленького эпизода из жизни наполнял меня таким душераздирающим чувством нежности к брату, что я могла бы сесть и разрыдаться. Это история о том, как драгоценен, как дорог мне этот человек и почему я хотела защитить его всем, что у меня было, от равнодушного избиения миром.
Джейми был на последнем курсе колледжа, а его подруга Салли окончила университет годом раньше. Ему было двадцать два, ей двадцать три, и она забеременела. Тогда они этого еще не знали, но у них были близнецы.
Когда он произнес в телефон эти слова – «лопнувший презерватив», «утренняя экстренная таблетка», «ее решение», – я увидела его в двенадцать лет, виновато переворачивающего мое кукольное кресло-качалку нужной стороной кверху и сажающего на плетеное сиденье куклу. Мальчик в том воспоминании выглядел таким юным, но от мужчины, с которым я говорила по телефону, его отделяли всего десять лет. Страх копился внутри моей грудной клетки, когда я думала о том, что это будет означать на многие годы вперед. Это значило, что Джейми не вернется в Калифорнию после получения диплома. Семья Салли жила в Северной Каролине, так что, вероятно, он навсегда переедет на восток. Я прислонилась головой к окошку машины, чувствуя себя неописуемо одинокой, словно все, кого я любила, бросают меня. Это давно знакомая битва со временем. Как бы я того ни хотела, мир не собирался стоять на месте.
[10] Биографический фильм о создателе «Питера Пэна» Джеймсе Барри.
[11] От англ. tip – «кончик».