Кристина Майард, ученица одиннадцатого класса средней школы Санта-Розы, – весьма интеллектуальная юная леди, четко и умело выражающая свои мысли. Она демонстрирует активную неудовлетворенность текущим положением вещей и с прямотой, весьма необычной для столь юной девушки, стремится способствовать переменам. В основном благодаря собственному энтузиазму и интересу она сумела основать в нашей школе Федерацию учеников; сумела сплотить эту организацию на сегодняшний день главным образом за счет собственных усилий, поскольку интерес к организации со стороны части учащихся был довольно невелик. Кристина – девушка в высшей степени целеустремленная: что поставила себе целью, того и добьется. Мое мнение таково: в случае получения этой должности она была бы динамичным, продуктивным членом организации; нет сомнений, что ее присутствие и идеи будут заметными.
Я поступила в школу Санта-Розы, не имея и тени маминого бунтарского духа, – законопослушная формалистка до мозга костей. К пятнадцати годам я обогнала в росте почти всех мальчиков в классе, у меня на зубах были скобки (во второй раз!), и я входила в тесную компанию друзей, так же неукоснительно соблюдавших правила.
Весной первого года в средней школе объявили танцевальный вечер, и я выбрала платье, которое идеально сочеталось с коралловым ожерельем, выбранным матерью к моему дню рождения. Оно было красивым, нежного эфирного розового оттенка. Мало того, оно было первой вещью, найденной в сундучке, которую я могла представить на себе во время выхода во внешний мир. Я пошла на танцы со своей компанией, мальчиками и девочками, и мы неловко скакали и переминались под Nickelback, Ванессу Карлтон и Maroon 5.
Вдруг, стиснутая чужими телами, я почувствовала, как что-то лопнуло на шее, и уловила тихий перестук, с которым рассыпались крохотные бусины на полу спортзала. Я вся похолодела. Музыка продолжала грохотать. Я почувствовала, как одна бусинка, не крупнее рисового зернышка, закатилась между моей стопой и стелькой серебряной сандалии. В отчаянии я нагнулась, поднырнув под лес извивающихся тел, пытаясь собрать как можно больше бусин, пока они не пропали, растертые в пыль на блестящей поверхности пола. Я крепко прижимала порванные нити ожерелья к груди одной рукой, а другой нащупывала маленькие увертливые бисеринки, ползая на корточках в темноте между парами притопывающих ног. Они были такие крохотные, их было так много, и каждая ощущалась как упрек. Пока я шарила по полу между танцующими, ладонь соскользнула с остатков ожерелья, и новая порция розовых бусинок посыпалась с моей груди на пол. Я опустилась на колени, подавляя страстное желание щелкнуть всеми выключателями на длинной панели, которая отвечала за верхний свет.
Потом ощутила на плече чью-то руку, и одна из подруг спросила меня, что случилось. Она смотрела на меня сверху вниз, встревоженная, с лицом, наполовину тонувшим в тени. Я открыла было рот, потом закрыла. За долю секунды страх за ожерелье вытеснил другой – перед тем, что кто-то узнает, что с ним случилось. Я не могла никому объяснить, что́ я сделала, что принесла нечто столь драгоценное в суетность своего подросткового мира, и мир его сломал. Я не рассказывала никому из друзей, откуда взялось ожерелье, потому-то они и не догадывались, что оно особенное. А у людей, которые знали его историю, – отца, тети, крестной, – не было никакой возможности узнать, что оно оказалось порвано. Если бы никто, кроме меня, не соединил обе части этой информации, катастрофы как бы и не случилось на самом деле.
– Ничего, – сказала я, – показалось, что я что-то уронила.
И поднялась на ноги, сжимая в руке остатки ожерелья.
– Я в туалет! – крикнула я силуэтам, плясавшим вокруг меня, и стала пробираться к освещенному неоном выходу.
Мама когда-то рассказывала мне историю о том дне, когда отец бабушки Лиз, который развелся с моей прабабушкой и которому было запрещено судом входить в их дом, ворвался в переднюю и обнаружил ее там одну. Бабушка Лиз была совсем ребенком, лет шести-семи, и он подхватил ее на руки. В этот момент истории я всегда представляла, что от моего прадеда, должно быть, пахло масляными красками, которые он день-деньской наносил на холсты, превращая их в слои света и тени. Потом он поставил дочку на пол и дал ей маленького шоколадного человечка, завернутого в серебряную фольгу, сказал: «Не говори матери, что я был здесь» – и убежал. Бабушка Лиз съела шоколадку, а потом разрыдалась, потому что этот маленький человечек был единственным, что осталось от ее отца, а теперь и его не стало. Она использовала его подарок по назначению и все равно уничтожила его.
Отец женился на Ширли летом после моего первого года в школе Санта-Розы, в той же епископальной церкви, где меня крестили. Я надела розовую в цветочек юбку, розовый свитер и сидела с букетом розовых пионов на коленях в первом ряду. Был солнечный июньский день, но в столетней церкви оставалось темно и прохладно. Я занимала место между Джейми, который был в пиджаке и галстуке, и отцом нашего отца, который прилетел по такому случаю из Англии. Пока мы были маленькими, дедушка бывал в Калифорнии каждые несколько лет, но теперь ему перевалило за восемьдесят, и он прилетал только на такие события, как свадьбы и похороны.
Накануне дедушка попросил меня отвести его на кладбище и показать место, где похоронили маму. Ее надгробие располагалось у подножия дуба, чей ствол треснул больше столетия назад, и он вырос двойным, будто два дерева, сросшиеся у корней. Я посадила кольцом луковицы амариллис белладонны над тем местом, куда мы опустили керамическую урну с ее прахом, но цветов пока не было, только масса блестящих зеленых листьев. Мы с дедушкой сели вместе на низенькую бетонную стену напротив указателя, глядя на ее имя, высеченное в граните.
Сколько я помнила дедушку, у него всегда были жидкие седые волосы, очень редкие на макушке, торчащие уши и очки в черной оправе. Кожа головы и рук была пятнистой от старческой гречки. Улыбаясь, он выглядел точь-в-точь как мой отец.
– Замечательная женщина, – сказал он, прочтя имя мамы.
Бабушка умерла, когда мне было два года, и дедушка больше не женился. Он жил один в маленьком домике над долиной, в деревушке к югу от Лондона. Играл в гольф и бридж, ухаживал за цветами и кустарниками, которые посадила бабушка Джин. В тот момент я пожалела, что отец не может быть таким – вечно хранящим верность памяти моей матери. Как он может быть готов жить дальше, в то время как я по-прежнему испытываю такую тоску по прошлому?!
– Замечательная женщина, – повторил дедушка. Мы убрали опавшую листву с маминого участка и отполировали пыльный камень собственной одеждой.
Свадебный банкет отца и Ширли состоялся на территории особняка, где четыре десятилетия назад снимали кинофильм «Поллианна». Нынешние владельцы, наши соседи, начали ремонт дома, но предложили отцу и Ширли использовать обширную лужайку перед ним. Весь день ко мне подходили и крепко обнимали разные люди. Это были те же, кто обнимали меня тремя годами ранее, после панихиды по маме – тетки и дядья, крестные, мамины подруги, – и говорили те же слова, какие говорили тогда: «Звони в любое время. Мы рядом, если понадобимся. Она бы так гордилась тобой!» Позднее отец, Джейми и я позировали для фотографий с Ширли и Дэвидом – портрет нашей новой, смешанной семьи. Глядя потом на эти фотографии, я почти удивилась, увидев на них собственное изображение; по моим ощущениям, меня там и будто вовсе не было.
Хотя ни свертка, ни письма на этот день приготовлено не было, мои мысли то и дело возвращались к картонному сундучку и толстому конверту с надписью «Помолвка Гвенни». В тот момент казалось, что я больше не захочу присутствовать ни на одной свадьбе в жизни. Однако в то же время я жаждала всех тех слов, которые, я знала, упакованы в этот конверт, дожидаясь меня, предназначенные ответить на вопросы, которые дочь задает своей матери в тот день, когда решает соединить свою жизнь с жизнью другого человека. Я позволила мыслям выпорхнуть через окно спальни и лететь дальше, по скрытой тенью деревьев улице. Я позволила им вернуть меня на кладбище, где накануне гуляла с дедушкой. В своих мыслях я подошла по тропинке, густо усыпанной дубовыми листьями, к могиле матери и положила букет розовых пионов на землю.
Поначалу перемены были небольшими. Я приходила домой и видела, например, что кухня выглядит как-то немного иначе. Требовалась пара минут (или часов), чтобы осознать, что часы с овощами на кухонной стене сменили часы с цифрами или что на месте одного из офортов бабушки Лиз висит картина маслом с изображением водяных лилий. Но по мере того, как катилось дальше лето, дом неуклонно освобождался от всяких свидетельств того, что здесь когда-то жила другая женщина, другая семья. Из прихожей куда-то пропали игральные карты и розовые фламинго из «Алисы в Стране Чудес», иллюстрации к «Волшебнику страны Оз» освободили прежде занимаемые стены, и однажды вечером, через пару недель после свадьбы, мы сели ужинать в столовой, полностью очищенной от рыбок-оригами. Эти перемены совершались, точно трюки фокусника, вне моего поля зрения. Однажды днем я вернулась из школы в запах влажной краски и осознала, что красная гостиная больше не красная. Эти изменения не обсуждались заранее. Я пыталась быть более бдительной, следя за своим окружением, словно сила моего внимания могла защитить вещи, на которые падал мой взгляд. Я стала ощущать новую тревогу, связанную с предметами, с тем, что́ их присутствие или отсутствие значило для пространства.
– Только, пожалуйста, не надо избавляться от гусей! – взмолилась я однажды вечером. Вешалка для кухонных полотенец в форме голов трех канадских гусей много лет висела на стене рядом с кухонной раковиной.
– Ты не слишком наблюдательна, – заметила Ширли, указав на кольцо из нержавеющей стали, которое уже повесила на ее место.
В другой день я хотела испечь овсяное печенье по маминому рецепту и не смогла найти маленькую шкатулку для рецептов в форме бревенчатой избушки, которую Джейми сделал для меня на Рождество много лет назад. Я искала и на высоких полках, и в низких буфетах, и даже на чердаке, где мало-помалу начали скапливаться многие вещи моей матери. Наконец, я спросила о ней отца, и он обещал поискать. Тем же вечером он пришел ко мне в комнату и сказал, что Ширли случайно ее выбросила. Утрата этой маленькой шкатулки была еще горше, чем уничтожение кораллового ожерелья. Для меня она символизировала и мать – через рецепты, и брата – через подарок ручной работы. Я тосковала по обоим каждый божий день, когда просыпалась в доме без них, и это единственное исчезновение в моем сознании стоило всего остального, что исчезало вокруг меня.
Дэвид переехал жить к нам. Он по-прежнему проводил часть времени с отцом, но наш дом был ближе к школе. Ему понадобилась комната, поэтому из прежней спальни матери вынесли все коробки с нитками для плетения кружев, собрания сочинений Диккенса и Агаты Кристи, книги по философии, воспитанию детей и теме смерти. Резная дубовая кровать была заменена сосновой. Кресло-реклайнер отправилось на помойку. Я понимала, что Дэвид заслуживает собственного пространства, но не могла не скорбеть по утрате этой тихой комнаты, где проводила столько вечеров, и не могла заглушить панику, которую ощущала каждый раз, когда приходила домой и видела иную версию того дома, который когда-то знала так хорошо.
Шестнадцатый день рождения:
Вы с папочкой выбрали это ожерелье для меня, и я носила его постоянно, пока не начала проводить так много времени в больницах, где не разрешается носить украшения. Ты просила меня оставить его тебе, и я оставляю. Со всей моей любовью.
Целую, обнимаю, мама
Отец когда-то говорил, что однажды, когда начнут приходить мои поклонники и просить разрешения пригласить меня на свидание, он разложит перед ними горсть одинаковых белых цирконов и попросит выбрать среди фальшивок один настоящий бриллиант. Он на самом деле купил эти камни, которые хранил в маленькой эмалевой шкатулке вместе с квадратом зеленого ювелирного бархата, на котором предполагалось их рассыпать.
– А какой из них настоящий? – спросила я, прищурившись.
– Никакой, – ответил он. – Они все фальшивые. Я лишь хочу увидеть, насколько внимательно они будут смотреть.
Я закатила глаза и ссыпала сверкающие камешки обратно в шкатулку.
– Это ты – истинный бриллиант, – сказал отец, положив руку мне на плечо. – Важно, чтобы они это знали.