А потом возникла она.
Под затихающую музыку появилась женщина, сидевшая на низкой изгороди из секвойи на нашем заднем дворе, на фоне дубовой рощицы. На ней было синее хлопковое платье с застежкой на пуговицах. Длинные волосы были собраны в «конский хвост», темные пряди челки отдувал легкий ветерок. В ушах поблескивали жемчужные серьги-гвоздики. Ничего общего с разглядыванием фотографий: это как оказаться в комнате вместе с ней.
– Привет, Джейми, – произнесла мама. – Привет, Гвенни. Мои утятки. Я так вас люблю!
Ой, как это странно, снимать видео для вас, и, наверное, вам сейчас немного странно его смотреть. Но для меня это способ оставить какую-то частичку себя. На самом деле эта идея пришла в голову маленькой Гвенни. Помнишь, конфетка, как мы с тобой в самый первый раз разговаривали по душам о том, что я могу умереть, когда ты еще будешь маленькой? Я спросила, есть ли у тебя на уме какая-нибудь идея, как помочь, и ты сказала: «Знаешь, мамочка, мне хотелось бы, чтобы ты смогла сделать видео, на котором говоришь „Привет, Гвенни!“, и я могла бы смотреть его каждый раз, когда мне нужно побыть с тобой». В общем, я подумала, что это мудрая и хорошая идея, ну и вот!
Итак, я записываю его сейчас, первого октября 1996 года, в начале осени, и мне показалось, что было бы хорошей идеей сделать это, пока я еще похожа на себя и выгляжу красивой и здоровой, такой, какой хочу, чтобы вы меня помнили. Но я не хочу, чтобы вы думали, будто я делаю это потому, что отказалась от всякой надежды или перестала бороться за то, чтобы быть здесь, с вами. И на самом деле человек, который сейчас стоит за камерой, держит вашу фотографию, ту, что на магните на холодильнике, которую мы с папой сделали для меня на День матери. Так что я чувствую, что действительно разговариваю с вами, и это очень помогает.
К этому моменту я уже плакала. Я осознала, что то безымянное чувство – страх. Я боялась того, что может быть на этих кассетах, боялась бередить душевную рану тех лет, когда слышала, снова и снова, что никакой надежды нет и что мама обречена. Я посмотрела на Джейми и увидела, что его глаза тоже подернулись влагой. И задумалась, уж не совершили ли мы ошибку. Я не могла объяснить, почему образ матери, смело, даже жизнерадостно говорящей о предстоящей битве, наполнил меня такой отчаянной печалью. Эмоции, исходившие от экрана, были слишком большими, слишком сложными и какими-то слишком взрослыми. Я забеспокоилась, что, если попытаюсь их впитать, они могут меня утопить. Проблема в том, что я просила записать это видео, когда мне было семь, но теперь я была вдвое старше. Теперь я понимала то, чего не видела тогда: старания говорить легко и удерживать голос под контролем стоили женщине на экране практически всего, что у нее было.
Я хочу прежде всего поговорить с вами о том, что стараюсь делать, чтобы быть готовой и помочь быть готовыми вам. Последние несколько месяцев я писала вам письма. И пишу их до сих пор.
Вот как мне пришла в голову эта идея: я думала о сказке про Василису, где ее мать умирает и дарит дочери куколку, которую та носит в кармане. А потом, когда настает трудный момент и девочка сталкивается с большими испытаниями, в то время как она еще слишком маленькая и неопытная, чтобы их одолеть, она достает из кармана куколку, и та дает девочке подсказки, чтобы она могла понять, каким путем идти. И эта куколка символизирует ее собственную интуицию, и собственную внутреннюю мудрость, и материнскую любовь. И до меня дошло, как отчаянно мне хотелось бы дать каждому из вас такую куколку, которая сможет помочь, когда проблемы покажутся слишком большими, или слишком сложными, или у вас еще не будет достаточного жизненного опыта, способного помочь разобраться, какую дорогу выбрать. И захотелось взять весь свой жизненный опыт, все, чему я научилась, всю свою любовь к вам и найти какой-то способ вложить их в маленькую коробочку, которую вы смогли бы носить с собой и иметь при себе все время.
В нашей жизни есть важные вещи – особые случаи, когда мы очень жалеем, что с нами нет наших родителей. Особые дни рождения, окончание средней школы, получение водительской лицензии, вступление в брак, помолвка, рождение первого ребенка. Поэтому я пишу вам письма, где рассказываю, что чувствую в отношении этих важных моментов, и говорю с вами о том, что чувствовала, когда эти вещи случались со мной. И выбираю для вас маленькие подарки, чтобы отметить события, чтобы вы знали: я думала о вас. Это ужасно, что я не могу быть здесь, но, по крайней мере, вы будете знать, что заполняли мои мысли каждый миг, каждую секунду. И я не бросила вас без борьбы.
Иногда она смотрела прямо в камеру; иногда взор устремлялся вверх и в сторону, когда она подыскивала слова. Мама сидела в своем кресле совершенно неподвижно, с укрытыми пледом коленями. Время от времени поднимала руку, чтобы убрать с глаз прядь волос, которую ронял ей на лицо ветер. Она говорила, медленно и тщательно проговаривая слова, с легкой мелодичной напевностью, которая помнилась мне по тем времена, когда мы были младше. Должно быть, ей представлялось, что мы все еще будем детьми, а не подростками, когда впервые станем смотреть эту запись. Звуковым фоном слышались перезвоны «ветерка», висевшего у задней двери: одни и те же ноты снова и снова, никогда не создавшие мелодию или смысл. Сидя на кровати сейчас, много лет спустя, я слышала все тот же «ветерок», звеневший на ветру снаружи.
Я жалею, что поставила такую большую часть нашей семейной жизни на паузу, пока пыталась спасти свою жизнь. Наверное, я жалею об этом только потому, что попытки, похоже, не увенчались успехом. Если бы все получилось, это стоило бы каждой минуты беспокойства и каждой крохи принесенных жертв. Выполнение программы лечения, попытки побороть рак часто делали меня раздражительной, ворчливой и становились причиной плохого самочувствия. И я так старалась быть терпеливой, доброй, спокойной, а потом вдруг – бах! – и срывалась, потому что чувствовала себя совершенно ужасно, и держалась на волоске. Иногда это меня пугало, и, уверена, иногда пугало и вас. Как бы мне хотелось взять назад эти годы и сделать их другими, но я не могу! Вам нужно знать правду. Все это время я не была сплошной добротой и светом.
Лицо матери сморщилось, и она заплакала. Я вжалась в подушки, словно они могли защитить меня от происходящего на экране. Я чувствовала то же побуждение, что и при просмотре фильмов ужасов, – закрыть глаза пальцами и смотреть в щелки между ними, в готовности в любую секунду крепко зажмуриться. Что-то раздирало меня на части изнутри. По всей этой надрывности, по едва скрываемому отчаянию женщины на экране было отчетливо ясно: письма внутри картонного сундучка писал не человек, капитулировавший перед своей смертью, а человек, продолжавший изо всех сил бороться, чтобы ее одолеть. Маме было всего сорок четыре года, осознала я вдруг, и перед ней уже маячил конец жизни. Даже как эхо, отзвук того, что происходило много лет назад, это было невыносимо. Я слышала, как в другой половине комнаты Джейми начинает тихо рыдать, хватая ртом воздух. Я не могла понять, продолжаю ли плакать сама: чувствовала только, как меня прошивают насквозь гигантские разряды энергии, словно я стою в центре грозы.
Прошлым летом у нас был серьезный разговор о том, что у меня смертельное заболевание, заболевание, угрожающее жизни, и велика вероятность, что я не смогу больше оставаться с вами.
Не знаю, в какой момент вам лучше всего посмотреть эту запись. Может, лучше увидеть ее до того, как я умру, может, пока я еще больна, а может, лучше всего подождать. Вам с папой предстоит решить, какой вариант имеет для вас наибольший смысл.
Но умирание – тяжелая работа. Очень тяжелая. Я думаю, покидать наши тела – это почти так же трудно, как рождаться. Мне будет абсолютно нестерпимо покидать вас. И подозреваю, это сильно затруднит мне умирание, ведь я не хочу уходить ни на секунду раньше, чем буду вынуждена. Но когда настанет час, и мне понадобится погрузиться в себя, я не хочу, чтобы вы думали, будто я отворачиваюсь от вас. Просто, мне кажется, дело в том, что человек пускается в очень серьезное путешествие, когда готовится покинуть этот мир и перейти в следующий. Для этого нужна большая концентрация. И настанет время, когда мне придется уйти глубоко внутрь. И мне будет намного легче, если я буду знать, что вы готовы и хотите меня отпустить.
Джейми, Гвенни, думаю, когда вы решили быть с бабушкой Лиз после того, как она умерла, это было мудрое и зрелое решение. Я очень горжусь вами. И я думаю, это хорошая подготовка к тому, с чем всем нам придется столкнуться. Я тоже никогда раньше не была рядом с человеком, который умер. И для меня это стало таким откровением! Я по-настоящему поняла, что мы – это не наши тела. В один миг, после того как умерла бабушка Лиз, возникло ощущение, что ее истинное «я» было в ее духе, и он оставил ее тело позади. Я чувствовала ее присутствие все время, пока обмывала ее, одевала, обихаживала и готовила. Я чувствовала ее в одной комнате с собой. И, мне кажется, это поможет вам думать о том, что будет происходить, когда я умру. В эту минуту, на следующий миг после того, как я умру, вы поймете, вы просто будете знать, что я – это не мое тело, мой дух на самом деле освободился, и я могу быть с вами по-другому.
Видеофильм длился почти час. Он явно записывался в несколько приемов, а впоследствии отснятый материал монтировался. В некоторых частях она была сдержанной и собранной, в другие моменты рыдала так, что была едва способна выговаривать слова. Бежали минуты, и мы с Джейми все ниже и ниже сползали в подушки, каждый на своем месте. Наша общая печаль нарастала вокруг нас кучами и сугробами, заполняя комнату. К концу записи мы оба лежали без сил.
Больше всего на свете я хочу оставить вам знание, что вы имеете право на самую радостную, лучшую, самую долгую жизнь, какую сможете для себя создать. Ничто не могло бы сделать меня более счастливой, чем знание, что вы продолжили строить для себя счастливую жизнь. Это было бы наилучшее, что вы могли бы сделать в память обо мне. Это помогло бы мне совладать со всем этим лучше, чем что угодно другое. Потому что это единственное, чего я действительно жажду, – чтобы у вас обоих была счастливая, наполненная жизнь, с работой, которая будет доставлять вам удовольствие, с отношениями, которые подарят радость. И я надеюсь, что – если решите быть родителями – вы будете получать глубокое-глубокое удовольствие и радость от того, что у вас собственные дети, которых вы сможете любить так, как я люблю вас.
Ее лицо на экране застыло; потом вернулась дребезжащая музыка, потом пустые кадры со статическими разрядами. Пару секунд единственными звуками, слышными в комнате, были наши шумные, судорожные вдохи. Потом мы посмотрели друг на друга и разразились обессиленным, истерическим смехом. Он взбурлил с самого дна наших эмоциональных резервуаров, и мы извивались и стонали, словно движение и звук могли изгнать эти чувства из наших тел.
У меня в груди раздавался странный клекот: словно птичка, пойманная в силки. Мать много раз разговаривала с нами о смерти, но ни разу с такой ясностью и прямотой. Мы никогда ей этого не позволяли. Я всегда уводила разговор в сторону шутками или истериками, а Джейми начинал клевать носом. Она не смогла сказать эти слова нам, поэтому сказала их камере. Она представляла, что мы, возможно, посмотрим запись в какой-то момент до ее смерти, но я бы ни за что не смогла досидеть до конца. Несмотря на то, что мама говорила, что не была «сплошной добротой и светом», в моих воспоминаниях она всегда дарила мне свою нежность, надежду, жизнестойкость. Эта запись содержала одну маленькую частичку ее боли, гнева и отчаяния.
– Ох ты ж… – пробормотал Джейми. Новые слезы от смеха смешивались с теми, которыми уже были залиты его щеки.
– Ага, – кивнула я, – ничего более тягостного в жизни не видела.
Мы не стали смотреть остальные записи – положили их обратно в сейф и заперли дверцу. И не открывали ее еще семь лет.
Пятнадцатый день рождения:
Это коралловое ожерелье было привезено из Гонконга моим отцом и [мачехой] и однажды подарено мне на Рождество. Оно пойдет тебе гораздо больше, чем шло мне.
Хотя мы с мамой учились в одной средней школе, ее ученическое фото есть только в одном-единственном издании альманаха. В пятнадцать лет, худенькая и веснушчатая, она год прожила в Сан-Франциско, в то время как бабушка Лиз училась в Институте искусств, чтобы получить право на преподавание. Мама вернулась оттуда ученицей предвыпускного класса, и ее, безмятежно улыбающуюся, можно найти на страницах «Эха школы Санта-Розы» за 1968 год. К тому времени как выпуск 1969 года был отдан в печать, она уже была такова.
Десятилетия спустя, работая над книгой, я пришла в кабинет школьного консультанта-методиста и попросила выдать мне копию всех ее ученических документов. Как ни удивительно, они сохранились. Мама покинула школу задолго до того, как начали оцифровывать какие-либо файлы, но добрая женщина с ламинированным ремешком на шее принесла из подсобки пухлую картонную папку и включила копир. В ученическом деле матери описывалась краткая, но яркая история пребывания в стенах школы. Ее оценки были не ровным потоком «пятерок», которых она требовала (и получала) от нас с Джейми, но смесью «четверок» и «троек», «двойки» по алгебре и еще одной по обучению вождению. Были несколько «пятерок» по английскому и истории. Было временное дисциплинарное отстранение от уроков, за которым последовали неоднократные выговоры за нарушение дресс-кода (дядюшка Кью объяснил: она упрямо носила как пончо старое одеяло с дыркой посередине). Папка содержала и две рукописные объяснительные записки: одну от матери, а другую от бабушки Лиз, где утверждалось, что она не имеет отношения к тому, что они называли «прискорбным инцидентом». Этот «инцидент» оставался частью легенд школы Санта-Розы даже тогда, когда там начала учиться я, то есть больше трех десятков лет спустя.
В 1969 году небольшая группка учеников, в их числе мама, напечатала и распространила единственный выпуск «литературного журнала» – несколько скрепленных степлером страничек, содержавших один рассказ, одно стихотворение, комикс и письмо от редакторов. Антивоенные настроения в школе были на подъеме, и темой журнала выбрали насаждаемый патриотизм и цензуру. Главная проблема была в стихотворении. На первый взгляд оно казалось сентиментальной, плохо написанной, чрезмерно пафосной одой школе Санта-Розы как прекрасному американскому институту; но, если посмотреть на первые буквы каждой строки и прочесть только их, получалось: «Г-О-В-Н-О-Т-Ы-Ф-А-Ш-И-С-Т-Д-Ю-И». Мистер Дьюи был директором школы. Официально мама выступала только как соавтор комикса, напечатанного на самой последней странице, вполне безобидной серии картинок, на которых компанию жучков давил ногами злой великан. На последней картинке жучки лежат, растоптанные, на земле. «Нет ничего столь же окончательного, как ноги», – написано в текстовом пузыре над их увенчанными антеннами головами. В своих объяснительных записках бабушка Лиз и мама утверждали, что, хотя она знала о стихотворении, ее заверили, что в окончательный вариант журнала его не включат. Мнения родственников насчет того, говорили ли они правду, расходятся. Их записки также подразумевают, что это не первая стычка матери с дисциплинарным аппаратом школы.
В какой-то момент после, в возрасте семнадцати лет, мама навсегда покинула стены школы. Ее дело свидетельствует, что впоследствии она училась на курсах в школе дополнительного образования Беркли в Южной Калифорнии и подавала заявление в среднюю школу Санта-Розы о выдаче аттестата, но неясно, был ли удовлетворен ее запрос. На вручении аттестатов она не присутствовала. Вместо этого собрала рюкзак и улетела в Европу, чтобы участвовать в морской археологической экспедиции вместе со своим бойфрендом, аспирантом, с которым познакомилась, когда помогала откапывать осколки китайской керамики на месте старинного кораблекрушения испанского судна подле Пойнт-Рейес. Впоследствии она поехала вслед за бойфрендом в филиал Беркли в Санта-Крусе на университетские подготовительные курсы.
Моим любимым документом из ее ученической папки стало письмо директора Дьюи, очевидно, игравшего роль рекомендации на какую-то вакансию.