– Куда мы едем? – спросила я.
– Я подумал, что надо бы проведать семейство Кью.
Мои тетя и дядя жили рядом с центром городка в доме, который красили в смелый оттенок оранжевого, нечто среднее между танжерином и тыквой. Отец припарковался у входа, немного неловко загородив подъездную дорожку бампером. Мы не собирались задерживаться надолго.
Тетя Кэрол открыла дверь, когда отец нажал кнопку звонка, и по ее лицу я поняла, что она не знала о нашем приезде. Отец преподнес сюрприз нам обеим. Он положил руку мне на талию и повел в гостиную, и из кухни выглянул дядюшка Кью. Все мы расположились на зеленом диване и таких же креслах.
– Гвенни, – заговорил отец, – я должен кое-что тебе сказать…
Миновали годы с тех пор, как я сидела на одной из таких семейных встреч, собираясь с духом, чтобы выслушать новости, которые не хотела слышать. Сейчас, в свои четырнадцать лет, я была слишком взрослой, чтобы выпаливать дурацкие шутки или лезть к кому-то на колени. Кроме того, это не наш дом, и я была здесь гостьей. Глядя на взволнованное, полное надежды лицо отца, я задалась вопросом, уж не поэтому ли мы приехали для разговора именно сюда.
– Вчера, – продолжил он, не откладывая в долгий ящик, – я предложил Ширли выйти за меня замуж.
Хотя я предчувствовала эти слова, они ударили меня, точно кулак под дых. Подбородок завибрировал от выброса адреналина, и я ощутила металлический привкус во рту. Я чувствовала, что все взгляды скрестились на мне, и старалась контролировать выражение лица, однако слезы неудержимо потекли из глаз, капая на колени.
Было заметно, что для тети и дяди это такая же неожиданность. Мне стало интересно, что подумал дядюшка Кью. Он ведь брат матери, а теперь ее муж собирался жениться на другой женщине. Но отец всегда был близок с семейством Кью, и они тепло приняли Ширли, когда он представил им ее как свою подругу. Собственный отец дядюшки Кью был любимым отчимом моей матери. Я отвела от них взгляд, чувствуя, как пылает от смущения лицо. Я любила их обоих, но терпеть не могла быть на всеобщем обозрении в тот момент, когда так уязвима.
Вместо них я стала смотреть на отца с его волосами цвета красного золота, с его калифорнийским загаром, с носом, искривленным точь-в-точь как мой. Бо́льшую часть жизни мы с ним были союзниками, а теперь что-то изменилось. Я стала препятствием к тому, чего он хотел, и он одолел меня. Мне нечего было противопоставить, битва проиграна.
– Поздравляю, – просипела я, кое-как выдавив это единственное слово сквозь обжигающий ком в горле. У него сделался такой облегченный, такой счастливый вид, что мне стало почти жаль его. Как он, должно быть, боялся моей реакции, если обставил все таким образом!
– Спасибо, – ответил он, улыбаясь тете и дяде. Они перевели взгляды на него, потом снова на меня. Отец сиял. Меня била дрожь, и я, кажется, насквозь пропиталась слезами. Оба поздравили его, однако тетя необычно долго продержала меня на пороге, обнимая, прежде чем мы уехали.
Сохраняй непредвзятость, говорила мама. Почему делать это оказалось для меня так трудно? Мне не нравилось, как Ширли всегда дожидалась, пока отец распахнет перед ней дверь, как она клала пальцы с красным маникюром ему на локоть. Мне не нравилось, что она заставляла нас садиться ужинать «как семья», в то время как раньше наша семья обычно ела, рассыпавшись по трем-четырем разным комнатам. Мне не нравилось, что какое-нибудь мое бездумное замечание вызывало у нее бурю слез, а потом она подсылала отца, чтобы он заставил меня извиниться. Не нравилось устраивать показательные выступления с выражением привязанности, которых она, похоже, ждала от меня. Не нравилось, что она не была моей матерью, но уж с этим-то она точно ничего не могла поделать.
Ширли ждала нас дома с шампанским и безалкогольным сидром. Я поздравила ее и стала наблюдать, как она наполняет высокие бокалы для шампанского. Должно быть, в тот вечер Дэвид был у отца. Джейми завершил «год странствий» и вернулся на каникулы после первого семестра колледжа. Насколько я могла судить, он, кажется, ничуть не скучал по дому. Когда брат вошел в комнату, по его виду я поняла: он знает о помолвке. Должно быть, отец сказал ему раньше, отдельно от меня. И снова я задалась вопросом, что́ побудило его разделить нас – интуиция или стратегия.
После тоста мы с Джейми отпросились в видеосалон, чтобы взять напрокат какое-нибудь кино. Мы сели в старый мамин «вольво» и пристегнули ремни. Джейми вырулил с обочины и во весь дух понесся по дороге, которая шла вдоль кладбища, где была похоронена мама. Эта же дорога вела к видеосалону, дорога… Она вела к большинству мест вообще. Я заметила, что Джейми то и дело поворачивает голову, поглядывая на меня.
– Что? – наконец не выдержала я.
– Да ничего, – сказал он, – нехорошо это.
– Ну говори уже, – потребовала я.
– Ну… – брат сочувственно улыбнулся мне; после Нового года он собирался вернуться в колледж, в Пенсильванию, – не хотел бы я быть на твоем месте.
За два дня до Рождества мы с отцом и Джейми поехали на ферму в Себастополе, чтобы спилить для себя дерево к празднику. К этому времени огромная дугласова пихта в переднем холле стала традицией. Мы всегда ездили за ней поздно, а в этом году еще дожидались приезда Джейми из колледжа. Было бы слишком непривычно поехать туда без него. Ширли нас не сопровождала, предпочтя остаться в теплом доме и слушать, как Элла Фицджеральд поет рождественские мелодии. Дэвид собирался до Рождества жить у отца, и я была благодарна за эти несколько часов наедине с отцом и братом. Когда мы приблизились к въезду на ферму, нас встретила маленькая табличка с изображением Санта-Клауса и словом ЗАКРЫТО.
– Упс, – пробормотала я, пытаясь представить Рождество без елки.
Но отец поставил машину на парковочный тормоз и вышел наружу. Он обогнул машину, открыл багажник и вытащил оттуда пилу, которую всегда брал с собой, потом подошел к закрытым воротам и ловко перемахнул через деревянную ограду.
– Идите сюда! – позвал он нас.
Мы с Джейми вслед за ним перелезли через ограду и миновали еще одну табличку, побольше, со словами: ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН. Отец достал жесткую желтую рулетку и принялся измерять стволы одного дерева за другим, ища такой, который будет высотой ровно 5 метров. У победителя отбора имелась пролысина с одной стороны, которая, по словам отца, идеально подходила для места рядом с лестницей. Они с Джейми стали по очереди пилить толстый ствол, разогреваясь от усилий, слой за слоем сбрасывая с себя одежду. К воротам мы потащили огромное дерево на плечах: отец шел впереди, Джейми в середине, а я сзади, неся крохотную долю его веса, приходившуюся на верхушку. Изрядно попыхтев, мы перевалили пихту через изгородь, измазав ладони и лица липкой, терпко пахнущей смолой. Отец взгромоздил нашу будущую рождественскую елку на крышу машины; ее помахивающие, не перевязанные веревкой ветви напомнили мне ленивое, послушное животное. Перед отъездом отец вложил деньги за спиленное дерево в конверт и просунул его под дверь небольшого домика, в котором торговали печеньем и горячим яблочным сидром. С победой вернувшись в машину, мы рванули прочь от фермы, будто туда в любой момент могла нагрянуть полиция. Мчась по извилистым дорогам, мимо виноградников и молочных ферм, прочь от места отцовского мелкого преступления, я ощутила надежду. Казалось, некоторые вещи останутся неизменными.
В пролетевшие слишком быстро недели каникул мы с Джейми вставали поздно, поскольку стучались в двери спален друг друга по ночам, чтобы просматривать старые фотоальбомы и делиться всем давно известными историями. Надвигающийся повторный брак отца подтолкнул нас к ненасытной ностальгии. За пару дней до того, как Джейми должен был ехать в аэропорт, мы подошли к красному несгораемому сейфу в кабинете отца и вытащили оттуда стопку черных видеокассет, которые нетронутыми пролежали там больше десяти лет.
Не помню, откуда мы знали, где искать эти видео и что они вообще существуют. Однако эта информация была в сознании каждого из нас. Мы оба знали: мать наняла видеографа, чтобы записать их, когда впервые узнала, что ее рак неизлечим, почти за пять лет до смерти. За те годы наличие видеозаписей как-то выпало из наших мыслей, вытесненное благодарностью за то, что она упорно продолжала выживать. Факт их существования дремал в наших головах, пока вспыхнувший с новой силой голод по прошлому не вытащил его из тьмы.
Мы отнесли эти кассеты в старую мамину спальню, вставили первую в видеомагнитофон и уселись, я – на кровать, Джейми – в кресло.
– Готов? – спросила я. Мне не удавалось дать точное название чувству, шевельнувшемуся внутри, когда посмотрела на брата.
– Наверное, – ответил он, и я нажала кнопку на пульте.
После нескольких пустых кадров бренчание расстроенного пианино заполнило комнату, и на экране показался куст мимозы, который рос у нас на заднем дворе, с наложенным поперек него текстом «Размышления о целой жизни». Мы с Джейми закатили глаза. Нам обоим это название показалось постыдно сентиментальным. В конце концов, мы с ним были подростками и считали себя умудренными жизнью.