Мне показалось, что земля чуть сместилась у меня под ногами.
– Должно быть, у тебя ощущение, будто твою мать выселяют. Будто тебя выселяют, – сказала Джуди, когда я в среду после этого спора сидела на кушетке в ее кабинете.
– Зачем ему понадобилось встречаться именно с ней? – спросила я. – Почему с мамой ученика из моей школы?
– Должно быть, тебя это смущает, – кивнула она.
– Я думаю, они занимаются сексом, – сказала я.
– Вероятно, – согласилась она.
Я даже не пыталась скрыть гнев из-за того, что отец собрался привести нового человека в мою жизнь. Я держалась холодно и отстраненно, разве что без откровенной грубости. По крайней мере, так мне помнится, хотя я не захотела бы смотреть видеозапись своего поведения. Я научилась ходить по канату слов, выбирая те, которые выражали гнев, но не могли доставить мне неприятности. Я всегда любила слова, но ни разу до этого момента мне не хотелось использовать их как оружие. Острый язык давал мне временное ощущение могущества в ситуации, над которой у меня не было реальной власти. Я боялась, что любая теплота, которую я ей подарю, любое ослабление щитов подаст отцу сигнал, что его поступки не причиняют мне боли. Протест изматывал, но я все равно оседлала его, крепко держась за свое негодование, будто оно могло спасти, не дав утонуть в простой печали.
Я могла позволить себе роскошь недолюбливать любовницу отца, поскольку в моей жизни и так было полно замечательных женщин. Я унаследовала от матери ее круг подруг так же, как другая дочь могла получить в наследство дивную коллекцию дизайнерских вечерних платьев. Это женщины, которые не спали ночами, заправляя койки в больничных палатах, проезжая сотни километров за рулем, чтобы отвезти к врачу, летя через всю страну, чтобы проконсультироваться со специалистами. Среди них были замужние и одиночки, многодетные и бездетные. Это юристы, владелицы бизнеса и домохозяйки. В первые несколько лет после смерти матери они съезжались на обед по случаю этой печальной годовщины, приглашали меня, и мы делились воспоминаниями под суп и овощное ассорти. Они могли описать намного более сложного человека, чем та мать, которую я помнила. Они говорили о женщине, чей острый язык и интеллект могли произвести впечатление, но могли и ранить.
– Боже, что только не вылетало иногда из ее рта! – говорила Сэнди, качая головой. – Мне просто приходилось убегать в другую комнату, чтобы выплакаться.
Я виновато ерзала на стуле, думая, какое удовольствие научилась получать от того, что мои собственные слова язвили других.
– И она вовсе не желала никого обидеть, – продолжала Сэнди, словно защищая маму от самой себя, – просто ее мозг работал очень быстро, и она не всегда задумывалась о том, как слова воздействуют на людей.
– Она давала замечательные советы, – вставила женщина, которую звали Энни. – Поскольку ей приходилось много времени проводить в постели, мы всегда знали, где ее найти. Думаю, ей нравилось отвлекаться на мысли о чьих-то чужих проблемах.
– А затем, – вставила третья мамина подруга, – приходилось перед ней отчитываться. Если ты говорила, что собираешься что-то изменить в своей жизни – ну, там, уйти с работы, расстаться с кем-то – при следующей встрече она непременно спрашивала, что ты для этого сделала, и, если ответ был «ничего», она умела дать понять, что ты полное ничтожество. Проблема в том, что она всегда оказывалась права. Вот почему это так расстраивало – и вот почему к ней всегда обращались снова.
Я пыталась совместить рассказы с тем человеком, который читал мне сказки и укладывал спать. И она же была человеком, который так ожесточенно ссорился с моим отцом, и человеком, который годами исполнял обязанности генерального директора компании по производству соков. Я знала мать в контексте своей семьи, но подруги знали ее как женщину, которая существовала до брака и детей. Некоторые были знакомы с ней с тех пор, когда она была моего возраста.
Со временем общие памятные обеды сошли на нет, однако многие посещавшие их женщины так и остались в моей жизни. В грядущие десятилетия они будут выслушивать мои любовные проблемы, водить меня по магазинам и помогать переезжать на новые квартиры. Они будут ссужать меня деньгами, покупать мне мебель и снимать трубку на мои звонки посреди ночи. Каждая будет по-матерински заботиться обо мне по-своему, в меру своих сил.
Той весной все в Джейми сигнализировало, что он вот-вот вылетит из гнезда. Брату было семнадцать, и каждую неделю ему приходили приглашения на учебу из колледжей с экзотическими, заковыристыми названиями. Для него эта новая версия нашей семьи, преобразовавшейся из квадрата в треугольник, была чем-то преходящим, этакой клапанной камерой, которая вскоре выпустит его вовне до конца жизни. Придет осень – и после него в доме тоже останется пустая комната.
Он окончил среднюю школу ослепительно-ярким июньским днем, который плавно перешел в холодный июньский вечер, пока директор продирался сквозь все пятьсот имен выпускников. Я легко выцепила взглядом одетую в черное фигуру Джейми на футбольном поле, потому что он шел с этакой напускной торжественностью, сцепив руки за спиной, опустив голову, как какой-нибудь престарелый слуга народа. Я следила за казавшимся крохотным силуэтом, пока он не добрался до своего места, в то время как последние капли «Торжественного и церемониального» марша Элгара (или, как называл его Джейми, «Пафосного и напыщенного») вытекали из колонок. Мы с отцом и сестрами матери разразились приветственными криками со своего насеста на трибунах, когда прозвучало имя Джейми.
Несколько недель спустя я сидела на полу в его спальне, пока он собирал вещи, готовясь к отъезду. Брат решил отложить поступление в колледж на год и записаться в программу путешествий под названием Leap Now. Он экстерном проскочил шестой класс, поэтому постоянно был младшим из всех соучеников, и это его бесило. А так он мог начать учиться в колледже в восемнадцать, как и остальные первокурсники.
Черный рюкзак, с которым он собирался странствовать по Эквадору, Перу и Индии, был большим и снабженным таким количеством лямок, какого я никогда не видела. Когда Джейми застегнул пояс вокруг своих узких бедер и потянул за пряжки, чтобы затянуть лямки поперек груди, рюкзак стал напоминать скорее доспехи, чем средство для переноски багажа. На ковре подле меня стоял плетеный сундучок Джейми, близнец моего. Восемнадцать Джейми должно было исполниться в апреле, на другом континенте, в шести тысячах километров от этого сундучка – и от меня.
– Может, возьмешь хотя бы этот? – предложила я, указывая на сверток с пометкой «18-летие». Но Джейми помотал головой. Он не хотел переживать из-за возможности того, что подарок окажется потерянным или украденным.
– А его? – я протянула брату старого плюшевого медвежонка. Мех у него свалялся, а голова однажды отвалилась, поскольку брат слишком часто лупил меня этой игрушкой. Потом я кривовато пришила голову обратно. Я хотела, чтобы он взял что-нибудь с собой – в доказательство, что отъезд из дома будет стоить ему хоть малую толику того, чего он стоил мне. Джейми снова покачал головой. Я дождалась, пока он уйдет в ванную, потом засунула медвежонка на самое дно рюкзака. Он найдет его недели спустя, припрятанного между шерстяными носками.
Тем вечером мы с отцом отвезли Джейми в зону вылета международных рейсов аэропорта Сан-Франциско. Я обняла его на прощанье, а он поцеловал меня в лоб, чего раньше никогда не делал: благословил. Я старалась сдерживать слезы, пока высокая фигура не развернулась, двинувшись сквозь вращающиеся двери к терминалу. Не хотелось вызывать у брата чувство вины, но уже тосковала по нему так, как тоскуют по солнцу или ветру, вещам, без которых и в голову не пришло бы учиться жить.
Четырнадцатый день рождения:
После того как умер Поппи Билл, бабушка Лиз, дядюшка Кью и я поехали в Англию навестить мать и сестер бабушки. Они подарили мне эту миленькую маленькую брошку-листок. Мне было четырнадцать.
Задолго до смерти мать говорила, что отец однажды снова женится, и это нормально. Фамильное древо мамы было развесистым, разводы и преждевременные смерти приводили ко вторым и третьим бракам, часть которых давала плоды и создавала еще бо́льшую путаницу в наших родственных связях друг с другом. Бабушка Лиз была замужем трижды. Мой дед женился дважды. Всю жизнь ужины в День благодарения собирали полную колоду отчимов и мачех, сводных братьев и сестер, а также разнообразных свойственников. Я знала, что не все отчимы и мачехи таковы, как в сказках, что не все они запирают пасынков и падчериц в подвалах или заводят в лес, чтобы там их сожрали дикие звери.
– Она может оказаться совершенно замечательным человеком, – говорила мать, – как Поппи Билл.
Она просила меня сохранять непредвзятость, и я обещала, что постараюсь.
Был последний день занятий перед зимними каникулами в моем девятом классе, и отец преподнес сюрприз, забрав меня после уроков. Обычно я шла домой пешком – этакий ленивый контраст к спешке и суете утренней дороги в школу.
– Дождь идет, – сказал отец в качестве объяснения. – Садись, поехали.
Он вырулил на улицу, но, вместо того чтобы направить «тойоту» к нашему дому, начал петлять по боковым улочкам.