С любовью, мама
Я подержала две одинаковые млечные сферы в ладони. Они были красивы и серьезны. Тринадцать лет – тот возраст, в котором, как изначально обещала мать, я смогу проколоть уши; в некоторых традициях – возраст, в котором девочка становится женщиной.
Мать никогда не разговаривала со мной о временах, когда работала в Вашингтоне, но я знала, благодаря странной способности ребенка впитывать информацию из воздуха, что она уехала из Калифорнии примерно лет в двадцать пять, чтобы работать помощницей сенатора по законодательным вопросам. Я представила маму, молодую и длинноногую, в этом открыточном городе из сводчатого мрамора и резного камня, торопливо бегающую вверх-вниз по многочисленным лестницам, думающую о государственных делах. Это были семидесятые годы, и я воображала ее в юбках и блейзерах, с жемчужными гвоздиками, поблескивающими в ушах. Какой она была тогда, эта женщина на пике энергии, не обремененная ни мужем, ни детьми, вокруг которой все кипело торопливой жизнью?
Я сняла сережки перед выходом из комнаты и положила их на тумбочку. Пусть были на свете эпохи и страны, где тринадцатилетних девочек считали женщинами, но я, хоть и вытянулась почти до своего полного взрослого роста, по-прежнему до последнего дюйма ощущала себя девочкой. Через несколько лет я надену их на спектакль школьного театра и безвозвратно потеряю одну в темноте за кулисами.
Примерно через месяц после моего дня рождения Антуанетта приехала, чтобы побыть со мной, отпустив отца отдохнуть на вечер. Мы заказали еду навынос и как раз выходили из парковочного гаража перед рестораном, когда она, шествуя рядом со мной, резко затормозила, впившись взглядом во что-то на другой стороне, за проезжавшими мимо машинами.
– В чем дело? – спросила я.
Проследила за ее взглядом и увидела их сквозь стеклянную стену нашего любимого тайского ресторанчика. Мой отец и та женщина были ярко освещены, словно выставленные в витрине магазина. У нее были рыжие волосы. Пока я смотрела на них, она встала и пошла в дальнюю часть ресторана, где располагались туалеты. Антуанетта еще на миг задержалась на тротуаре, а потом решительно шагнула вперед.
– Идем, – сказала она.
Мы прошли через вращающуюся стеклянную дверь и приблизились к стойке выдачи заказов. Отец, увидев нас, поднялся из-за столика. Антуанетта подошла к нему и сказала что-то тихим извиняющимся тоном, что именно, я не услышала. Я пристально смотрела в сторону той части ресторана, куда ушла женщина, дожидаясь, пока она снова появится. Когда незнакомка вышла, Антуанетта заторопилась, попытавшись забрать заказ и вывести меня, однако отец спокойно представил нас друг другу, словно всегда хотел, чтобы мы познакомились именно так.
– Гвенни, это Ширли.
Мы пожали друг другу руки.
За год, минувший со дня смерти матери, отец был с несколькими женщинами. Была одна по имени Хелен, которая встречалась с отцом и мной в дайнере[9] под названием «У Мака» по четвергам. Я заказывала сэндвичи с сыром на гриле и десерты из мороженого и неловко старалась поддерживать разговор. Джейми, в силу его возраста и пола, в большинстве случаев разрешалось остаться дома.
Я задавала отцу множество вопросов о Хелен. Хотела знать, как они познакомились и что ему в ней нравится. Хотела знать, есть ли у нее дети и хочет ли она детей.
– Ты ее любишь? – спросила я однажды в машине, когда мы неслись по городским улицам в продуктовый магазин «Трейдер Джо».
– Нет, – ответил он после долгой паузы, и все мое тело мгновенно расслабилось, словно стекая на пассажирское сиденье.
– Это только пока вы сексом не занялись, – заметила я.
Он ничего не ответил и продолжал смотреть строго вперед, пока мы мчались по улицам. В тот день, когда он сказал, что порвал с Хелен, меня захлестнуло волной облегчения. Словно миновала некая странная, неопределимая опасность.
Первым, что мне бросилось в глаза в Ширли, было то, что я ее знала. Она была матерью мальчика, с которым я училась в школе с третьего класса. Мы с Дэвидом не обращали друг на друга особого внимания. Он обычно тусовался у баскетбольных площадок, играя с приятелями во время большой перемены. Я ощутила, как заноза паники растет в груди, когда взяла ее руку с красными ногтями в свою и сказала:
– Привет.
Когда мы, наконец, забрали ужин и благополучно сели в машину, Антуанетта длинно выдохнула.
– Я почти решила развернуться – и бог с ней, с этой едой, но подумала, что он, возможно, уже увидел нас в окно.
– Я ее знаю, – проговорила я с таким ощущением, будто внутри оборвался трос. Наше знакомство каким-то образом делало все более реальным. Это не та женщина, которая с легкостью исчезла бы из моей жизни, как Хелен – внезапно оставив пустое место по другую сторону стола «У Мака». Мы с Антуанеттой поехали домой в молчании, каждая ушла глубоко в собственные мысли.
За следующие месяцы я привыкла к виду цветастой сумки Ширли с вещами для ночевки у подножия лестницы, подававшей сигнал, что свободное место в постели отца будет в эту ночь занято. Не думаю, что он знал, что я в свои тринадцать лет до сих пор иногда тихонько забиралась к нему в кровать и ложилась рядом, когда не могла уснуть. Моя неспособность спать вне дома сошла на нет со смертью матери, однако я часто просыпалась посреди ночи, задыхаясь от кошмаров. Тогда я уходила по коридору прочь от собственной комнаты и ложилась, свернувшись клубком поверх одеяла у колен отца, чтобы слушать его медленное, ритмичное дыхание. Он спал крепко, и я всегда возвращалась к себе до наступления утра, успокоенная присутствием другого теплого, привычного человека.
Кажется, Ширли ночевала у нас каждый раз, когда Дэвид был со своим отцом.
– Мне не нравится, когда она остается здесь на ночь, – сказала я однажды.
– Ну… – отец развел руками. – Это не тебе решать.
Мы пару минут спорили, потом я спросила:
– Просто чтобы внести ясность: это наш дом? Или это твой дом, а я только живу здесь?
Он на секунду задумался.
– Это мой дом, – проговорил он медленно, – и ты здесь живешь.
[9] Кафе или ресторан быстрого обслуживания, где подают простые блюда: бургеры, мак-энд-чиз, вафли и т. д.