Я стиснула в пальцах бело-фиолетовую упаковку – прокладки с крылышками.
Я рассчитывала быть здесь, чтобы стать твоей союзницей в изумительном и довольно сложном переживании, называемом взрослением. И вот ты сталкиваешься с этой важной переменой без меня.
Возможно, потеря матери в таком юном возрасте заставляет тебя сомневаться в себе, в своем праве на счастье и любовь, на жизнь и будущее. Пожалуйста, гони прочь любые подобные сомнения. Ты имеешь право на лучшую возможную жизнь, которую способна для себя создать.
Больше всего я надеюсь, что ты, зная, как тебя любили в детстве, сумеешь выбрать в друзья и спутники людей, которые полюбят тебя за твое собственное истинное «я». Что ты будешь знать, как обеспечить себе жизнь, в которой будет больше счастья, доброты, поддержки и любви, чем в той, которую я сумела обеспечить самой себе. Поскольку я росла с родителями, которые не умели выражать любовь ко мне, так как сами были обделены любовью в детстве, я не знала, как подарить любовь и поддержку себе-взрослой. Остается надеяться, что, хотя не удалось остаться с тобой достаточно надолго, я каким-то образом сумела помочь тебе чувствовать себя горячо любимой и ценимой в то время, которое мы смогли провести вместе, чтобы ты твердо знала: ты-взрослая достойна любви и поддержки, и, в свою очередь, смогла свободно выражать любовь и неравнодушие к другим.
Я выбрала это кольцо, чтобы отпраздновать твою «менархе», или первые месячные. Для меня оно символизирует невинность твоей девственности и цветение твоей женственности.
Бантик из розовой шелковой ленточки, продетый в две дырочки в уголке одной страницы, удерживал тонкое золотое кольцо с крохотными жемчужинками в форме цветка, с капелькой бирюзы в центре.
С началом своих месячных я обрела и начало любовных чувств. «Битлз» только что прибыли из Англии на свои первые гастроли по США. Я перенесла бо́льшую часть романтических чаяний на них в шестом классе. Поскольку девочки обычно физически созревают быстрее, чем мальчики, я считала мальчиков моего возраста щуплыми, маленькими и едва ли заслуживающими внимания как объекты романтического увлечения.
Однако в этом возрасте что-то начинает происходить, и желание привлечь внимание мальчиков часто заставляет девочек менять поведение и забывать о собственных стремлениях. Девочки опасаются, что, если будут умными, или конкурентоспособными, или атлетичными, мальчики воспримут их как угрозу, и вряд ли удастся завоевать благосклонность противоположного пола. Гвенни, у тебя первоклассные мозги. Пожалуйста, постарайся не забывать, что любой мальчик, которому для того, чтобы любить тебя и чувствовать себя с тобой комфортно, нужно, чтобы ты была меньше или хуже, чем ты есть, – не тот, кто сто́ит твоей привязанности. Возможно, ты станешь искать для особых отношений парня намного старше себя. Так сделала я. Но тогда придется повзрослеть слишком быстро, чтобы соответствовать ожиданиям парня постарше.
Наверное, вот что я пытаюсь сказать: в следующие пару лет тебе нужно крепко-крепко держаться за свое «я». Будет очень трудно найти мальчика своего возраста, который будет достаточно зрелым, чтобы справиться со всем тем, что ты способна делать и чем быть, а парень постарше скорее заставит тебя войти в его мир, чем позволит учиться создавать твой собственный, подходящий для тебя.
У тебя такая страстная натура, малышка Гвенни! Если сможешь, постарайся приберечь эту страсть для себя, для собственных интересов, любви к учебе. Не торопись разбазаривать ее на то, чтобы угодить чужому представлению о том, какой ты должна быть, чтобы быть привлекательной. Девочки так торопливо раздают себя в стремлении кому-то принадлежать! Прежде всего и главным образом ты принадлежишь самой себе.
Я знаю, может казаться, что взросление длится вечность, но на самом деле срок от рождения до взрослости – лишь около четверти твоей жизни. А оставшиеся три четверти проходят в воспоминаниях о юности. Наслаждайся ею, пока она есть, и наслаждайся каждой крохой в полной мере. Не жалей времени на то, чтобы подружиться с самой собой. Не жалей времени на то, чтобы выяснить, что́ тебе интересно, каковы твои мнения и чувства, найти собственное представление о мире и о том, какие ценности тебе наиболее дороги. Мы должны становиться самими собой, становиться людьми. Это процесс. Он не происходит автоматически и ничем не гарантирован. Мы должны обретать себя заново на каждом этапе жизни.
Пожалуйста, постарайся не терять себя. Это трудные годы. Старайся быть верной себе и поиску собственной цели в этой жизни. Обращайся ко мне за помощью, когда ощутишь растерянность. Обращайся к бабушке Лиз. Ты несешь наши любовь и мудрость в своем сердце и всегда найдешь что-то от нас, если заглянешь туда.
Люблю тебя, милая моя!
Твоя мама
Я легла на спину, пристроив магнитофон, мурлыкавший статическими разрядами, на ноющий живот. Слезы вытекали из уголков глаз и скапливались в ушах. Сознание было полно до краев. Я никогда не задумывалась о личной жизни матери до того, как она встретила отца. Мы жили в одном районе, ходили в одну школу, однако, пока она не умерла, я никогда не представляла ее маленькой девочкой, никогда не задумывалась, как проходило ее детство – чуть ли не в соседнем доме – многие годы назад. В первый, но не последний раз я пожалела, что не проявляла достаточного любопытства к матери, к тому человеку, которым она была бо́льшую часть жизни, десятилетия до того, как родилась я. Каким-то образом она предвидела, что однажды я захочу узнать эти вещи, и ответила на вопросы, которые я даже не подумала задать.
Глядя на пустой простор потолка своей комнаты, я подумала о сентябре, когда перейду в неполную среднюю школу Санта-Розы, и на миг представила, как мама начинает учиться там: просто еще одна девочка в моем классе, еще одна незнакомка в собственном меняющемся теле. Жемчужное колечко поблескивало на странице, круглое и яркое, как монетка. Я перемотала кассету на начало и нажала кнопку воспроизведения.
– Полный вперед, и к черту торпеды! – выкрикивал отец, когда мы неслись по улицам на его белой «тойоте».
Мой отец, который и раньше-то не был осторожным за рулем, в то лето, когда мне исполнилось тринадцать, довел стрелку спидометра до новых высот. Лишившись маминого тщательного планирования, наша семья из трех человек вечно отставала от расписания. Отец, Джейми и я выбегали из дома в 07:59, а попасть нам нужно было в две разные школы, и в обеих занятия начинались ровно в восемь. В том году городские власти установили три новых знака «стоп» вдоль маршрута, по которому отец ездил каждое утро. Соседи жаловались.
Время от времени на этом отрезке дороги нас останавливала полиция. Офицер в синей форме подходил к водительскому окошку и дважды постукивал по стеклу.
– Вы знаете, каково ограничение скорости на этой улице?
– Эм-м, двадцать пять, не так ли?
– Верно. А вы знаете, с какой скоростью ехали?
– С какой?
– Пятьдесят.
– Ах… – отец напускал на себя несколько смущенный вид. – Да, вы правы, – и протягивал руку за штрафной квитанцией. Время от времени отпускали, вынеся предупреждение. Его английский акцент обычно приходился по душе правоохранителям.
Когда Джейми получил водительскую лицензию, он начал ездить на старом «вольво» мамы с необычными номерными знаками, где были буквы HLY MKRL, сокращение от holy mackerel[8], его любимого выражения, когда он был маленьким. Джейми ездил быстро, как отец, и когда через пару лет я сама получила лицензию, стала ездить так же. Все мы водили машину, будто нас кто-то преследовал и после стольких лет жизни второпях мы не знали, как затормозить.
Неполная средняя школа Санта-Розы, куда отец подвозил меня каждое утро, была построена из серого бетона и огорожена высоченным забором из сетки-рабицы. Вид у нее был такой, словно она была создана, чтобы содержать в клетке, а не давать образование, и трансформация учащихся из детей в подростков была бурей, которую необходимо сдерживать. Моей любимой частью на территории школы стал длинный бетонный переход, где стояли ряды металлических шкафчиков. По утрам и после уроков этот коридор звенел от звуков, издаваемых сотнями учеников, открывавших задвижки, хлопавших дверцами, вращавших колесики кодовых замков. Я оклеила внутренность своего вырезанными из журналов фотографиями и заметками, написанными гелевой ручкой с чернилами молочного оттенка. Я любила его так, как ребенок любит любое укромное место, которое можно запереть и никого туда не пускать. Эти несколько кубических метров недвижимости, ставшие моими на два года, были самым минимальным приобретением на этой новой, чужой территории. В первую неделю я оглядывала ряды узких металлических дверец, гадая, какой шкафчик принадлежал маме. Казалось, что если я прищурюсь, то смогу краем глаза увидеть ее среди массы тел – высокую, как я, но с темными волосами, обрезанными в пышную челку, в клетчатой юбке, высоких белых гольфах, девочку, которую я видела только на черно-белых фотографиях на дне обувной коробки.
Иногда представляла, как эта девочка идет рядом со мной по людным коридорам, направляясь в класс. Иногда она появлялась «на галерке», в дальней части класса, ничего не говоря, царапая что-то карандашом за партой, пока не заканчивался урок. Я мельком видела клетчатую юбку, проскальзывавшую в дверь женского туалета, и говорила себе, что это она. Частота мимолетных впечатлений то нарастала, то убывала; в конце концов, она всего лишь эхо тридцатилетней давности, тень той девочки, которая когда-то ходила по тем же коридорам. После уроков мы шли домой одной дорогой. Обе избегали главного шоссе с его активным движением и кружили по боковым улочкам. Обе поворачивали налево, на Макдональд-авеню. Потом она сворачивала к белому дому с красной входной дверью, а я продолжала путь по улице одна.
Утром в день своего тринадцатилетия я вынула из сундучка маленький кошелечек. Он был сшит из голубого шелка и закрывался одиночной металлической застежкой. Я открыла черный блокнот на странице, указанной на белом ярлычке.
Я купила эти простые жемчужные сережки-гвоздики, когда жила на востоке. Кажется, перед тем как начала работать на Капитолийском холме, пытаясь выглядеть более взрослой. Или, может, приобрела их для собеседований при приеме на работу, после того как окончила бизнес-школу. Точно помню, что они были моей первой покупкой в универмаге «Блумингдейл», бесспорном фаворите всего Восточного побережья.
[8] Букв. «святая макрель» – восклицание, выражающее сильный испуг, возмущение, радость и др. По сути, оксюморон, поскольку макрель – рыба крайне пахучая, и в ее своеобразном запахе нет ничего «святого».